Всякий раз, когда я перечитываю сцену въезда в Запорожскую Сечь, меня преследует одно и то же странное ощущение. Бульба искренне любуется казаком, который растянулся спать прямо посреди дороги, и в этом любовании — весь характер, вся грубая, не знающая сомнений сила. Но вот что важно: я давно уже не путаю восторг персонажа с авторской позицией. Гоголь смотрел на мир совершенно иначе, и чем глубже погружаешься в текст, тем отчетливее проступает эта разница — между тем, что чувствуют герои, и тем, о чем молчит их создатель.
Меня всегда пронзала сцена прощания матери с сыновьями. Они вернулись после долгой учебы, едва успели вдохнуть запах родного дома, а Тарас уже на следующий день увозит их прочь — подальше от «бабьей юбки». И вот мать сидит ночью над спящими Остапом и Андрием, вглядывается в лица, которые видит, скорее всего, в последний раз. Бесправная, невидимая, «не имеющая значения» женщина роняет слезы над детьми, обреченными на подвиг. Ради чего? Я часто задаю себе этот вопрос. Ради того, чтобы поддевать младенцев на копья? Наши герои, конечно, такого не делали — это всё другие казаки, не наши. Но ведь запорожцы сами развязывают войну, и причина до смешного прозаична: удаль не должна застаиваться. Сыновьям Бульбы нужно стать «настоящими казаками», а церкви, отданные в аренду, — лишь удобный повод, не более. Дальше война спишет всё, и в этом, пожалуй, её главное назначение — избавлять от необходимости задавать вопросы.
Я убеждена, что многие читатели — и дети, и взрослые — проходят мимо этого слоя. Повесть воспринимается как героико-романтическое полотно, гимн товариществу и воинской доблести. Знаменитое «Слышу!», раздавшееся над толпой в ответ на предсмертный крик Остапа, до сих пор вызывает слезы у каждого, кто вообще способен чувствовать. Но сам Гоголь относился к собственной матери с поразительной нежностью — в отличие от созданных им персонажей. И здесь начинается самое интересное.
Чтобы понять эту двойственность, я вспоминаю комедии Георгия Данелии. Садишься перед телевизором посмеяться — и смеешься, но вдруг обнаруживаешь, что плачешь. И после уже не разобрать, что было важнее: смех или слезы. У Гоголя та же магия. Возьмите финал «Сорочинской ярмарки» — вроде бы буйное веселье, пляски, сватовство, а перечитайте последние строки. Перечитайте прямо сейчас, если есть возможность. Или «Старосветские помещики»: автор высмеивает пошлое, застойное существование своих героев? Ничуть. Оно ему бесконечно дорого. Он любит их и жалеет, он вспоминает детство, в котором было так мало родного дома — Гоголя рано отдали в учение, он тосковал, не всегда мог приехать даже на праздники. В Афанасии Ивановиче и Пульхерии Ивановне угадываются черты близких ему людей. А пошлость… Ну да, пошлость. У вас разве иначе?
Эта амбивалентность — ключ ко всему гоголевскому миру. Помню, как меня поразил один рассказ Шукшина, герой которого вдруг осознал: кого везет Русь-Тройка? Чичикова! И это не случайная обмолвка, не ошибка. Именно Чичиков — тот русский человек, который любит быструю езду и выкрикивает удалое «чёрт побери всё». Его-то и несет птица-тройка во второй том, где по замыслу автора лжец, проныра, льстец и корыстолюбец должен был преобразиться.
Нравственная амбивалентность Гоголя — не личностная, а художническая — ставит меня в положение, когда выбор невозможен. Ты не вправе выбирать, потому что, перейдя на одну из сторон, безвозвратно вычеркнешь что-то важное из собственной души. Но при этом автор словно издевается, заставляя нас этот выбор совершить. Я говорю об Андрии и злосчастной панночке. «Променял на бабу» — приговор окончательный и бесповоротный. Имел ли Андрий право на тот выбор, который совершил? В условиях войны — однозначно и твердо нет. А если бы войны не было?
Я снова возвращаюсь к вопросу: ради чего, собственно, была война? Вы помните. И вот почему так вышло, что молодой человек не имеет права на простое человеческое счастье — жить, любить, давать жизнь, — а обязан только сражаться и убивать? Если с этим еще можно как-то разобраться, то дальше планка поднимается выше. Имел ли Тарас право убить сына? По законам воинского братства и по канонам романтической повести — должен был. Вспоминаю новеллу Проспера Мериме «Маттео Фальконе», которую в советское время издавали детской книжкой. Я взяла её в библиотеке и потом долго не могла прийти в себя. По понятиям и по законам — должен. А по-человечески — имел право?
На некоторые вопросы не существует правильных ответов в учебниках. Отвечать приходится самостоятельно, и я говорю: нет, не имел. Себя мог убить, если не в силах жить с этим грузом, но не сына. Впрочем, это мой ответ. А ваш?
Если же подойти к делу «научно», стоит вспомнить, что разным историческим этапам соответствуют разные роды литературы. Когда формируются государства и нации, когда война определяет всё, а мирное время летописцы равнодушно отмечают словами «тишина бях», — тогда господствует эпос. В нём всё подчинено правде войны, и нравственные вопросы решаются по её суровым законам. Но когда общество достигает расцвета, в литературу приходит роман — он отвечает за те самые вопросы, которыми война пренебрегает. Вопросы, которые личность задает себе и миру. Ответы на них редко бывают правильными, чаще приходится давать «неправильные», чтобы хоть как-то их закрыть.
Беда «Тараса Бульбы» — или его величие? — в том, что это эпос, созданный в романную эпоху. Поэтому в нём есть и то, и другое. Поэтому вопросы, которые он задает, вечны. Просто в разное время мы отвечаем на них по-разному. Можно ли перевести всё это на язык, понятный детям? Думаю, сложно, но можно. Какие-то нюансы потеряются, но детям они, пожалуй, и не нужны.
Попробую наметить пунктиром. Тарас — фигура трагическая? Да. Героическая? Бесспорно. Положительный он герой, отрицательный или противоречивый? Противоречивый. Хотите быть на него похожими? Боже упаси.
Мне вспоминается один из романов Юрия Бондарева — если кто-то помнит название, напомните. Там был боец, который в критических ситуациях действовал быстрее и решительнее всех, не раз спасал отделение от гибели, пока остальные приходили в себя. До войны он был то ли шпаной, то ли кем похуже. Убивать ему нравилось — он всегда вызывался «разбираться» с пленными. Вот она, страшная правда о том, что всему своё время, и разные исторические эпохи требуют от человека совершенно разных качеств, часто несовместимых с мирной жизнью.
Я смотрю на эту картину — на сурового казака с неизменной люлькой — и думаю о том, сколько ещё таких вопросов оставил нам Гоголь. Вопросов, на которые мы обречены отвечать каждое поколение заново, не находя окончательного ответа. И в этом, быть может, главное чудо его повести: она не даёт успокоиться, не позволяет закрыть книгу с чувством выполненного долга. Она требует размышления — того самого, которое начинается там, где заканчиваются готовые формулы.