Есть события, которые десятилетиями воспринимаются исключительно через призму официальных трактовок, и лишь спустя годы архивные находки позволяют взглянуть на них иначе. Августовская сессия ВАСХНИЛ 1948 года относится именно к таким сюжетам: вроде бы всё известно, все роли распределены, виновные названы. Но когда начинаешь вчитываться в документы, выясняется, что реальная картина куда сложнее — и одновременно проще, чем принято думать.
Мне довелось подробно изучить историю, связанную с подготовкой знаменитого доклада Трофима Денисовича Лысенко, и признаться, некоторые детали заставили серьёзно пересмотреть устоявшиеся представления. Речь идёт о рукописи, которая в июле сорок восьмого года легла на стол человека, чьё мнение в Советском Союзе было решающим по любому вопросу — от танковой брони до посевов озимой пшеницы. Человек взял карандаш и начал читать.
Точного дня и места этой читки опубликованные документы не называют. Известно лишь, что правка легла на текст до открытия сессии, то есть до тридцать первого июля.
Рукопись, которая заставила удивиться
Первоначальный текст доклада вместе с правкой разыскал и разобрал историк науки К. О. Россиянов — работа его вышла в 1993 году в американском журнале «Isis» под названием «Editing Nature», то есть «Редактируя природу». Всё, что нам сейчас известно о той рукописи, базируется на его публикации, и эту оговорку я прошу держать в уме на протяжении всего рассказа.
Читается то сочинение прямо-таки лихо. Текст пестрит выражениями «буржуазная генетика», «буржуазная наука», «антимарксистская биология». Целый параграф озаглавлен без всяких церемоний: «Основы буржуазной биологии ложны». Стиль, прямо скажем, далёкий от академического — скорее напоминающий передовицу в газете, чем научный доклад.
Сочинял всё это, к слову, не один Лысенко. Рядом с ним трудился Исай Израилевич Презент — философ по образованию, идеолог по призванию, человек, умевший подвести под любую агрономическую догадку стройную марксистскую базу. Это имя стоит запомнить: оно ещё не раз всплывёт в этой истории, причём в самых неожиданных контекстах.
А главный тезис Трофим Денисович вывел отдельной строкой, чтоб не потерялся: «…любая наука — классовая».
И вот тут произошло то, чего от сессии ВАСХНИЛ решительно никто не ждёт.
Против этой самой строчки на полях появилась помета. Написана она была рукой человека, к которому рукопись отправляли на одобрение. И звучала так: «Ха-ха-ха!!! А математика? А дарвинизм?»
Позвольте, я повторю. Сталин — тот Сталин, которого семьдесят лет назначают главным губителем генетики, прочитав про классовый характер науки, поставил на полях три «ха» и вычеркнул помянутый параграф про ложные основы буржуазной биологии. Целиком! Заодно из текста исчезли все упоминания «буржуазной науки» — до единого.
Неожиданно, не правда ли?
Не спешите, впрочем, умиляться. Сейчас будет вторая часть истории, которая заставляет взглянуть на ситуацию совсем под другим углом.
Потому что там же, в той же рукописи, той же рукой — так, по крайней мере, читает архивный текст Россиянов — была вписана фраза, которой у Лысенко не было и в помине: о том, что в старом споре вейсманистов с ламаркистами последние стояли ближе к истине.
Наследование приобретённых признаков. То есть ровно то, на чём держалось всё лысенковское учение.
Улавливаете, что произошло? Ему вычеркнули дурную идеологическую риторику — и вписали поддержку по существу. Убрали грубость и утвердили содержание! Что называется, отредактировали по-хозяйски.
Правка, к слову, оказалась дотошной до мелочей. Лысенко определил появление нового вида как «скачок» — редактор заменил сие на «переход от количественных изменений к качественным». Вычеркнул все ссылки на собственную раннюю работу, которыми Трофим Денисович намеревался щегольнуть. Убрал из заголовка слово «советской»: было «О положении в советской биологической науке», стало просто «О положении в биологической науке».
Про саму эту читку Лысенко впоследствии, как рассказывают, вспоминал охотно и с явным удовольствием: доклад, дескать, правили непосредственно, исправления объясняли подробно, указания давали по каждому месту. Документальной записи таких его рассказов мне разыскать не удалось, так что примем к сведению с оговоркой.
А вот сама правка сомнений не вызывает. Оный документ и правда обихаживали с той степенью внимания, какую хозяин уделяет лишь тому, что считает своим.
Предыстория конфликта
А началась вся история тремя месяцами раньше и, что характерно, вовсе не с Лысенко.
Десятого апреля 1948 года Юрий Андреевич Жданов — химик-органик, с первого декабря сорок седьмого заведующий сектором науки Управления пропаганды и агитации ЦК, молодой, блестящий, сын второго человека в государстве — выступил в Политехническом музее, на семинаре партийных лекторов, с докладом «Спорные вопросы современного дарвинизма».
Говорил он вещи по тем временам смелые до отчаянности. Неверно, дескать, будто у нас идёт борьба между советским дарвинизмом и буржуазным: спорят научные школы внутри советской науки, и буржуазной ни одну из них назвать нельзя.
А дальше — прямая наводка. Процитировав отца, громившего в ту пору «лженоваторов» в музыке, докладчик добавил от себя: это, мол, к Вам относится, Трофим Денисович Лысенко.
Самого Лысенко в зал не пустили — билета не дали, и отказали на том основании, что он не член партии. Про репродуктор в соседней комнате, через который он будто бы всё слушал, рассказывают многие, но документально сия подробность не подтверждается.
Тут уж, согласитесь, обидеться можно.
Обиделся он по всем правилам аппаратной науки. Семнадцатого апреля пишет Сталину письмо с просьбой об отставке с поста президента ВАСХНИЛ. Одиннадцатого мая повторяет ту же просьбу министру Бенедиктову. Приём старинный и безотказный: не «накажите обидчика», а «я уйду, раз я такой негодный». Проныра, мягко говоря, знал, на какую педаль давить.
Сработало. В конце мая Маленков затребовал у него подробные комментарии к стенограмме ждановской лекции. Тридцать первого мая ответ был готов: два направления в биологии, писал Лысенко, антагонистичны и непримиримы.
Вся эта переписка известна по работам историков; самих писем в открытом доступе нет, и проверить их построчно возможности не было.
Из сей переписки и выросла сессия. Обратите внимание: не из научной дискуссии, не из эксперимента, не из спора на кафедре. Из жалобы обиженного администратора!
Двенадцатого июля Трофим Денисович составил список новых членов академии. Пятнадцатого июля список почти без изменений утвердил Совет Министров — в обход каких бы то ни было выборов.
Тридцать пять новых академиков! Назначенных постановлением, как назначают начальников главков.
Говоря современным языком, зал под голосование скомплектовали заранее. Вот вам, между прочим, и весь механизм. Никакой мистики.
Портрет главного героя
Позвольте теперь представить героя, ибо его биография объясняет многое.
Трофим Денисович Лысенко родился в 1898 году в Карловке Полтавской губернии, в крестьянской семье. Два училища садоводства — сперва полтавское, затем уманское, — после них Киевский сельскохозяйственный институт. Агроном.
Заметьте: никакой научной школы, никаких учителей с именем, никакой лаборатории за спиной. Практик с грядки.
В конце двадцатых он оказался на селекционной станции в Гяндже, в Азербайджане, а потом в Одессе — и там придумал яровизацию: обработку семян холодом перед посевом. Метод немедленно объявили переворотом в земледелии, а газеты подхватили историю про босого агронома, который в поле, а не в кабинете, решает то, над чем помянутые академики бьются десятилетиями.
История, признаем, беспроигрышная. Народ такие любит во всякую эпоху и во всякой стране.
Самое любопытное: поначалу его поддержал Николай Иванович Вавилов — крупнейший биолог страны, человек с мировым именем, президент той самой ВАСХНИЛ, которую Лысенко потом возглавит. Поддержал искренне, полагая, что перед ним самородок, которого надобно вырастить.
Как отблагодарил самородок, известно. Вавилова арестовали шестого августа сорокового года — взяли в Черновцах, прямо из экспедиции. Умер он в саратовской тюрьме двадцать шестого января сорок третьего, от истощения.
Тут уж без комментариев обойдёмся.
Восемь дней, изменившие науку
Сессия ВАСХНИЛ открылась тридцать первого июля 1948 года и работала по седьмое августа включительно. Десять заседаний, около семисот участников — цифра для научного собрания того времени неслыханная. Первое заседание и последнее отдали Лысенко: доклад «О положении в биологической науке» он прочёл в первый же день, заключительное слово говорил в последний. Вёл заседания академик Павел Павлович Лобанов, первый заместитель министра сельского хозяйства.
Прений было много: по стенограмме высказались пятьдесят шесть человек. Спорили, между прочим, всерьёз — генетики огрызались, и до последнего утра исход выглядел не таким уж предрешённым.
Ходящие по литературе цифры «записалось семьдесят два» и «ещё одиннадцать просились во второй раз» стенограммой не подтверждаются, потому их здесь и нет.
Утром седьмого августа председательствующий предложил прения прекратить. Проголосовали единогласно.
И тогда на трибуну поднялся президент академии.
Фальшивая записка, решившая всё
Дальше произошло то, ради чего вся сессия и затевалась. Держите стенограмму под рукой — там всё записано слово в слово, включая реакцию зала.
Лысенко начал заключительное слово так: меня, дескать, в одной из записок спрашивают, каково отношение ЦК партии к моему докладу.
И ответил: «ЦК партии рассмотрел мой доклад и одобрил его».
Стенографистка зафиксировала, что было дальше: «(Бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают.)»
Вот он, тот самый документ, решивший судьбу целой науки. Не постановление ЦК. Не указ. Не приговор трибунала. Одна фраза с трибуны — со ссылкой на анонимную записку из зала.
Заметьте вот что: настоящей бумаги в те дни не существовало вовсе. Постановление Политбюро появится только девятого августа, через два дня после закрытия сессии, — и будет оно, как мы сейчас увидим, куда конкретнее любых рассуждений о двух направлениях в биологии.
А теперь самое интересное. Следует упомянуть об одной мелочи, которая всплыла много позже, когда до архивов добрались историки.
Никакой записки не было.
Текст «записки» и ответ на неё, как утверждает всё тот же Россиянов, Лысенко сочинил заранее — и они были отредактированы всё той же рукой, что правила рукопись доклада. Черновик лежит в архиве.
То есть президент академии вышел к учёным и объявил им решение партии, которое сам же и написал, а согласовал через голову партийного аппарата — с одним-единственным человеком.
Мошенничество, если называть вещи своими именами. Причём мошенничество, потребовавшее изрядного нахальства: попадись он на подлоге — и вся конструкция рухнула бы в одну минуту.
Не попался. И зал встал.
Покаяния и сломленные судьбы
Тут кто-нибудь непременно возразит: а что им было делать? Времена лютые, у людей семьи, попробуй не встань!
Возражение принимаю. Отчасти. Потому что дальше начинается такое, чего одним страхом объяснить уже трудно.
Слово попросил академик Пётр Михайлович Жуковский — крупный ботаник, выученик вавиловской школы, академик ВАСХНИЛ, член экспертной комиссии ВАК. В Комитете по Сталинским премиям он, вопреки часто повторяемому утверждению, не состоял — путают комиссии. Двумя днями раньше, на восьмом заседании пятого августа, он выступал против Лысенко — и выступал резко.
Теперь он объяснил, что решение принял ещё вчера вечером и с газетой оно не связано (в то утро «Правда» напечатала покаянное письмо Юрия Жданова). Что бессонная ночь помогла ему обдумать своё поведение. Что позиция его была неправильной, а прежнее выступление — недостойным члена партии и советского учёного.
И закончил обещанием бороться за мичуринскую биологию, прибавив с неожиданной откровенностью: «а иногда я это умею».
Что правда, то правда. Умел.
«(Продолжительные аплодисменты.)»
Следом вышел доцент Сос Исаакович Алиханян, генетик с кафедры генетики МГУ, фронтовик. Он тоже начал с того, что решение принял накануне, и заместитель министра может подтвердить.
А потом произнёс фразу, от которой у меня, признаться, до сих пор холодок по спине: «…всех своих учеников и товарищей стану переделывать, переламывать».
Обратите внимание на глагол. Не «переубеждать». Переламывать!
Из зала, кстати, поинтересовались — обращается ли он к единомышленникам бывшим или настоящим. Алиханян ответил: «И к бывшим, и к настоящим». Не смолчали, значит, — хватило же у кого-то на такое остроумие в подобную минуту.
На мой взгляд, эта единственная реплика стоит всех покаянных речей того утра, вместе взятых.
Третьим каялся профессор Илья Михайлович Поляков, заведующий кафедрой дарвинизма Харьковского университета. Этому аплодировать не стали вовсе — по крайней мере, в опубликованном тексте стенограммы после его речи не отмечено ни единого хлопка.
А потом приняли приветственное письмо товарищу Сталину. И постановление, где менделевско-моргановское направление объявлялось оторванным от жизни и практически бесплодным. За дословность этой формулировки не поручусь, но смысл её именно таков.
Единогласно. Оба раза.
Тот, кто не сломался
И всё-таки нашёлся один.
Иосиф Абрамович Рапопорт — генетик, фронтовик, человек, потерявший на войне глаз, — каяться отказался наотрез. Отказался признать решение президиума и не подписал ничего.
Заметьте попутно: к сорок восьмому году за ним уже стояло открытие мирового класса. Химический мутагенез он обнаружил в сорок шестом — за два года до сессии, и именно за эту работу его потом будут прочить в нобелевские лауреаты.
Не помогло. Из партии исключили, из биологии выставили: несколько лет одноглазый фронтовик и автор химического мутагенеза служил коллектором в геологических партиях. В науку он вернулся лишь во второй половине пятидесятых — в Институт химической физики. А Нобелевская премия сорвалась потому, что для неё требовалось согласие сверху, а согласие давали лишь тем, кто соглашался вступить в партию, из которой его когда-то вышвырнули. Рапопорт отказался и тут.
Сравните с академиком Жуковским, членом экспертной комиссии ВАК, который сломался за одну бессонную ночь.
По моему глубокому убеждению, вся сия история держится на одном простом наблюдении: система ломает не всех. Она ломает тех, кто соглашается ломаться!
Рапопорт был в том зале не самым титулованным и уж точно не самым защищённым. Он был просто самым храбрым.
Иосиф Абрамович РапопортЦена разгрома
Теперь про цену вопроса.
Брошюру с докладом — Сельхозгиз, шестьдесят четыре страницы — подписали в печать двенадцатого августа тиражом триста тысяч экземпляров. Стенографический отчёт сессии подписали в печать двадцать первого августа, к двадцать девятому предписали выпустить: двести тысяч.
Полмиллиона книжек за две недели после закрытия сессии! В стране, которая три года как вышла из войны и жила по карточкам.
Дабы оценить эту цифру, вспомните тиражи, какими выходили тогда научные монографии. Триста экземпляров. Пятьсот. Тысяча — если очень повезёт.
Дальше пошла чистка. И вот тут документы имеются — самые настоящие, с номерами.
Девятого августа, через два дня после сессии, Политбюро принимает постановление № 365. Три пункта, никакой риторики: освободить товарища Шмальгаузена И. И. от обязанностей заведующего кафедрой дарвинизма; освободить товарища Юдинцева С. Д. от обязанностей декана; утвердить товарища Презента И. И. заведующим кафедрой дарвинизма.
Улавливаете? Крупнейшего эволюциониста страны снимают, а кафедру его отдают тому самому философу, что помогал сочинять доклад. В трёх строчках — весь смысл сессии, без единого слова о науке.
Двадцать третьего августа выходит приказ министра высшего образования Кафтанова № 1208. Кафедру динамики развития организма ликвидировали. Кафедру генетики перетряхнули. Кафедру дарвинизма, как мы уже знаем, передали Презенту.
По подсчётам историков, осенью сорок восьмого уволили сто двадцать семь преподавателей, из них шестьдесят шесть профессоров — правда, в разных работах эти цифры относят то к одному Московскому университету, то к высшей школе в целом.
По стране счёт уволенным, пониженным и снятым пошёл на тысячи.
В том же году трое иностранных членов Академии наук СССР — Герман Мёллер, Отто Брок и Генри Дейл — в знак протеста от своих званий отказались. Жест, прямо скажем, безнадёжный, но зафиксированный.
А учебники переписали. И программы. И школьный курс биологии, по которому потом полтора десятка лет учились дети.
Кто на самом деле уничтожил генетику
Лысенко продержался долго и в нескольких креслах сразу. Президентом ВАСХНИЛ он был до пятьдесят шестого года, потом вернулся туда же в шестьдесят первом и просидел до шестьдесят второго. Директором Института генетики Академии наук — с сорокового по февраль шестьдесят пятого. Хрущёв ему благоволил ничуть не меньше предшественника, а по части кукурузы и вовсе нашёл в нём родственную душу.
Сопротивление, впрочем, копилось. В октябре пятьдесят пятого триста учёных подписали письмо против лысенковщины — среди подписавших Сахаров, Ландау, Тамм, Капица. В июне шестьдесят четвёртого Сахаров публично высказался против лысенковского выдвиженца Нуждина на выборах в Академию наук — и Нуждина не выбрали. А через несколько месяцев после падения Хрущёва кончилась и вся эта история: программы школ и вузов пересмотрели.
Шестнадцать лет. Сколько за эти годы не выросло научных школ, не защитилось диссертаций, не открылось лабораторий — вам не подсчитает никто.
Так кто же всё-таки уничтожил генетику?
Принято считать, что власть. На самом деле дело обстоит хуже.
Власть дала отмашку — этого никто не отрицает, и правка на полях рукописи тому свидетельство. Но власть не писала за Жуковского его покаянную речь. Не сочиняла за Алиханяна обещание переламывать учеников. Не голосовала за постановление сотнями поднятых рук.
Науку в тот август сдали свои. Академики, профессора, доктора наук — люди со степенями, школами и заслугами. Сдали за неделю, под аплодисменты, по фальшивой записке из зала, которой никто в глаза не видел.
Жулик, прямо скажем, был не бог весть какой хитрый. Проходимцы от науки водились везде и во все времена, тут мы не оригинальны нисколько. Своего Лысенко хватало в любой стране — просто в другом месте его подняли бы на смех коллеги, и на том бы всё и кончилось.
А у нас коллеги встали и зааплодировали.
Вот, сдаётся мне, и весь ответ.