Когда я в очередной раз погружаюсь в переписку восемнадцатого столетия, меня не покидает ощущение, что великие государственные мужи прошлого в минуты личных переживаний мало чем отличались от нас с вами. Человек, управлявший огромными территориями, строивший города и создававший флот, перед встречей с женщиной, которую продолжал любить, превращался в обычного взволнованного мужчину. Именно таким предстает передо мной Григорий Александрович Потемкин — светлейший князь, генерал-фельдмаршал и, как бы пафосно это ни звучало, устроитель целого края. Но в те моменты, когда его карета приближалась к Петербургу после месяцев или даже лет отсутствия, мысли его занимали не только доклады о состоянии дел на юге. Гораздо больше его волновало, какой будет первая фраза, каким окажется взгляд императрицы и удастся ли растопить тот неизбежный холодок, что возникает после долгой разлуки.
История их отношений давно обросла домыслами и придворными анекдотами, но подлинная ее глубина открывается лишь при внимательном чтении писем и воспоминаний современников. Связь, вспыхнувшая в 1774 году, очень быстро переросла рамки обычного фаворитизма. Потемкин, тогда еще генерал-поручик, писал Екатерине с такой откровенностью и страстью, что даже искушенная в комплиментах императрица порой терялась. Он называл себя рабом ее красоты и в то же время требовал ответного чувства с напором, который был совершенно немыслим для человека, находящегося в придворной иерархии на ступень ниже государыни. Многие исследователи допускают, что между ними был тайный брак: в письмах Екатерина называла его мужем, а себя — женой. Для императрицы такая вольность не могла быть пустой игрой.
Союз, переживший страсть
Мне всегда казалось удивительным, что бурная романтическая фаза их отношений длилась сравнительно недолго — около двух лет. Но то, что возникло после, оказалось куда прочнее любовного увлечения. Потемкин и Екатерина стали соратниками, людьми, которые доверяли друг другу в вопросах государственной важности без оглядки на былые обиды или ревность. Именно эта особенность объясняет, почему каждое возвращение князя в столицу превращалось в событие, за которым пристально следил весь двор. Ведь речь шла не просто о приезде высокопоставленного чиновника, а о воссоединении двух людей, чьи судьбы были переплетены настолько тесно, что разделить личное и государственное в их общении практически невозможно.
Потемкин подолгу находился вдали от Петербурга, занимаясь обустройством Новороссии, Крыма и Черноморского флота. Отлучки его могли растягиваться на месяцы, а иногда и на годы. И каждый раз перед возвращением он оказывался в положении, которое я бы назвала психологически очень непростым. С одной стороны, государственные дела требовали его присутствия на юге. С другой — в столице оставалась женщина, чей характер был столь же сильным, сколь и переменчивым. А еще у этой женщины была собственная личная жизнь, которая в отсутствие Потемкина не замирала ни на день.
Тонкая игра вокруг фаворитов
После завершения романтической фазы Екатерина не собиралась вести уединенный образ жизни. У нее появлялись новые фавориты — молодые, привлекательные, порой не слишком обремененные интеллектом, но создававшие иллюзию неувядающей молодости. И вот что меня всегда поражало: многих из этих людей подбирал для императрицы сам Потемкин. Ситуация, согласитесь, не для слабых нервов. Человек, который некогда был единственным в жизни этой женщины, теперь сам находил ей замену, а затем возвращался в столицу и должен был как-то выстраивать отношения с учетом всех этих обстоятельств.
Впрочем, именно в этом и проявлялся его незаурядный ум. Потемкин понимал, что попытки бороться с фаворитами или демонстрировать ревность лишь ослабили бы его собственные позиции. Вместо этого он выбирал роль мудрого друга и советника, который заботится о благополучии императрицы во всех смыслах. Такая стратегия позволяла ему сохранять влияние даже тогда, когда у Екатерины появлялись новые увлечения. Но это вовсе не означало, что возвращения давались ему легко. Напротив, каждая встреча требовала тщательной подготовки, и в этом смысле Потемкин проявлял себя как настоящий стратег.
Подготовка как государственное дело
Из дошедших до нас свидетельств видно, что светлейший князь никогда не полагался на случай. Первое, что он делал перед возвращением, — это налаживал переписку. Его письма к Екатерине в такие периоды становились чуть более личными, чем обычно. Он умел напомнить о былой близости без излишней навязчивости, подготовить почву для будущего разговора, создать нужный эмоциональный фон задолго до того, как сам появлялся перед императрицей. Это была своего рода дипломатическая артподготовка, только велась она не ради государственных интересов, а ради восстановления личной связи.
Второй неизменный элемент — подарки. Пустые руки для Потемкина были немыслимы. Он привозил драгоценности, редкие книги, диковинки из южных земель. Однажды, как рассказывали современники, он явился к Екатерине с огромным букетом степных цветов Причерноморья. Для женщины, окруженной официальными подношениями и бесконечными церемониальными дарами, такой жест был невероятно трогательным. Он показывал, что Потемкин думает не только о государственных делах, но и о простых человеческих радостях императрицы.
Особое внимание князь уделял и собственной внешности. Его наряды поражали воображение современников: камзолы, буквально усыпанные бриллиантами, драгоценные пряжки, изысканные кружева. Некоторые костюмы оценивались в суммы, равные годовому содержанию небольшого имения, — десятки тысяч рублей, деньги по тем временам совершенно астрономические. Придворные шептались о чрезмерном тщеславии светлейшего князя, но я склонна видеть в этом нечто иное. Потемкин знал, что Екатерина ценит красоту и блеск, и сознательно использовал свой внешний вид как еще один инструмент воздействия.
Разведка и репетиции
Меня всегда восхищала одна деталь, о которой редко упоминают в популярных биографиях. Перед возвращением в Петербург Потемкин через доверенных лиц собирал сведения о настроении императрицы, о том, кто сейчас пользуется ее особым расположением, какие темы волнуют двор. Настоящая разведывательная операция, только цель у нее была не военная и не политическая, а сугубо личная — максимально основательно подготовиться к встрече. Он мог часами обсуждать с приближенными, стоит ли затрагивать те или иные события, как преподнести не самые удачные решения, принятые в его отсутствие на юге. Государственная дипломатия плавно перетекала в дипломатию личных отношений.
Была у него и привычка, которую я бы назвала репетицией встречи. Потемкин мысленно проговаривал первые слова, обдумывал, в каком виде появиться перед императрицей, какую интонацию выбрать. Он понимал психологию Екатерины — женщины умной, начитанной, ценившей содержательную беседу не меньше внешних атрибутов статуса. Поэтому готовил не только гардероб, но и темы для разговоров. Причем разговоры эти должны были балансировать на тонкой грани между официальным докладом и личной беседой, между почтительностью подданного и теплотой человека, некогда самого близкого для императрицы.
Искусство первых минут
Кульминацией каждого возвращения становилась первая личная беседа без свидетелей. Именно в эти минуты решалось, насколько успешной была вся предварительная подготовка — подарки, письма, продуманные фразы. Екатерина умела быть холодной в начале встречи, особенно если чувствовала, что отлучка Потемкина была слишком долгой или недостаточно оправданной государственными делами. Она могла задавать острые вопросы, требовать объяснений, демонстрировать всю силу своего непростого характера.
Потемкин знал главный секрет: никогда не оправдываться многословно. Он умел признавать промахи с достоинством, без излишнего самоуничижения, но с искренним раскаянием там, где это действительно требовалось. Такая манера обычно быстро смягчала императрицу. Сохранился эпизод, когда Екатерина после очередного долгого расставания заметила с легкой иронией, что уже начала забывать его голос. Ответ Потемкина был прост и обезоруживающ: он сказал, что теперь будет говорить громче и чаще, чтобы она никогда более не забывала. Ни капли фамильярности, ни грана подобострастия — лишь та особая интонация, которая доступна только людям, прошедшим вместе через многое.
Однажды, как рассказывали придворные, кто-то спросил князя, волнуется ли он перед встречей с императрицей. Ответ прозвучал в его характерной манере: «Волнуюсь ли я перед грозой? Разве можно не волноваться перед стихией, даже если знаешь ее нрав наизусть?» Метафора была точной — Екатерина действительно могла быть непредсказуемой, особенно когда речь шла о чувствах и личном внимании.
Баланс, который держал их вместе
Размышляя над этой историей, я все больше убеждаюсь, что секрет столь долгого и продуктивного союза Потемкина и Екатерины крылся в удивительном балансе. Он никогда не относился к ней исключительно как к государственному деятелю, забывая о ее человеческих чувствах и женской потребности во внимании. Но и не превращал их отношения в бесконечную драму, помня о государственных обязательствах обоих. В этом равновесии между прошлой страстью и настоящим уважением, между личным и государственным, и заключалось то, что позволило им оставаться близкими людьми до самого конца жизни светлейшего князя.
История подготовки Потемкина к возвращениям в личное пространство Екатерины — это не просто занятный эпизод придворной жизни восемнадцатого века. Для меня это пример того, как можно сохранять достоинство и теплоту в отношениях, которые давно вышли за рамки привычных категорий. Возможно, именно такие союзы и двигают историю вперед — союзы, в которых личное переплетается с государственным настолько тесно, что одно без другого уже невозможно представить. И когда я читаю о том, как Григорий Александрович готовился к очередной встрече с императрицей, я вижу перед собой не только великого государственного мужа, но и человека, который до конца своих дней стремился быть интересным, нужным и любимым для женщины, занявшей главное место в его судьбе. А это, согласитесь, заслуживает не только исторического интереса, но и простого человеческого понимания.