Порой я задумываюсь о том, что настоящий профессионализм измеряется не только умением выполнять приказы, но и способностью вовремя сказать «стоп». История, о которой пойдет речь, для меня является одним из самых ярких подтверждений этой мысли. Она произошла в середине девяностых годов, когда космическая гонка уже уступила место международному сотрудничеству, а на орбите рождался проект «Мир — Шаттл». Два человека, находясь на высоте четырехсот километров над Землей, приняли решение, которое противоречило всем уставам, но при этом сохранило жизни и целостность станции.
Я часто пытаюсь представить себе атмосферу, царившую на борту орбитального комплекса «Мир» в июне 1995 года. Позади остались месяцы изнурительной работы, когда каждый новый восход солнца означал не романтику космических далей, а очередной виток борьбы с техникой и собственным организмом. Экипаж в составе командира Владимира Дежурова, бортинженера Геннадия Стрекалова и американского астронавта Нормана Тагарда находился на станции с середины марта. Главной задачей миссии была подготовка стыковочного узла для приема американских шаттлов, что требовало масштабных монтажных работ снаружи модуля «Кристалл». По плану инженеры с Земли закладывали на эти операции всего два выхода в открытый космос, но суровая реальность внесла свои коррективы, превратив миссию в настоящий марафон на выживание.
Люди из разных миров, ставшие единым целым
Меня всегда поражало, насколько разными были эти двое — Дежуров и Стрекалов. Молодость и зрелость сошлись в одной связке, чтобы в критический момент сработать как идеальный механизм. Владимиру Дежурову на тот момент едва исполнилось тридцать два года, и этот полет был для него дебютным. Выпускник Харьковского высшего военного авиационного училища, военный летчик, попавший в отряд космонавтов в 1987 году, он был полон энергии и желания проявить себя. Думаю, в душе он рвался доказать, что достоин звания командира корабля. Геннадий Стрекалов, напротив, был живой легендой. Пятидесятичетырехлетний выпускник Бауманки, за плечами которого было уже четыре космических полета, начиная с 1980 года. На его веку хватало и триумфов, и ситуаций на грани катастрофы. К моменту старта «Союза ТМ-21» он носил негласный статус самого возрастного действующего космонавта России. Мудрость и осторожность ветерана в тандеме с напором молодого командира создали ту уникальную комбинацию, которая позволила им в нужный момент проявить не чудеса героизма, а высшую степень ответственности.
Изнурительная битва с непокорным металлом
Работа за бортом станции — это не прогулка в скафандре, а тяжелейший физический труд на пределе человеческих возможностей. Я прекрасно понимаю, почему запланированные два выхода превратились в пять. Оборудование, которое должно было бесперебойно функционировать, отказывалось работать. Многоразовые солнечные батареи, установленные на станции еще в восьмидесятых годах, за годы эксплуатации выработали свой ресурс и не могли выдавать ток достаточной мощности для питания грузовой стрелы. Механизмы заедали, крепления не поддавались, а каждый час работы в открытом космосе истощал физические и моральные силы экипажа быстрее, чем любой сложный механизм расходует свой ресурс без должного ухода. Им приходилось импровизировать на ходу, искать нестандартные решения, тратить драгоценное время на борьбу с тем, что на Земле казалось элементарным. Когда пятый выход завершился, стало очевидно: программа выполнена лишь частично, а силы людей не бесконечны.
Ситуация обострилась до предела в момент перестыковки модуля «Спектр». Одна из панелей солнечных батарей не раскрылась, что грозило серьезным дефицитом энергии для всей станции. Это был форс-мажор, требовавший немедленной реакции. С Земли последовала команда готовиться к шестому внеплановому выходу, чтобы оценить масштаб поломки и попытаться исправить ее вручную. И вот тут произошло то, чего в истории отечественной космонавтики не случалось никогда. Командир и бортинженер ответили Центру управления полетами категорическим отказом. Я пытаюсь поставить себя на их место: бешеная усталость, когда каждое движение дается с трудом, когда реакция замедлена, а сознание затуманено. В таком состоянии выход в безвоздушное пространство был бы чистейшей воды самоубийством, причем с высокой вероятностью повлекшим бы за собой гибель всей станции.
Усталость или неподготовленность: почему они сказали «нет»
Вокруг этого отказа до сих пор существует две версии, и обе, на мой взгляд, не противоречат, а скорее дополняют друг друга. Согласно одной из них, озвученной в литературе, космонавты мотивировали свой отказ тем, что выход не был должным образом подготовлен. И это чистая правда: любой внеплановый выход требует многочасовых проверок скафандров, страховочных систем, согласования циклограммы работ. В спешке, в условиях цейтнота, риск ошибки возрастал многократно. Другая версия, которую отстаивал космонавт Юрий Батурин, лично знавший обоих, сводится к простому и честному признанию: экипаж смертельно устал. Я склоняюсь к тому, что именно человеческий фактор стал решающим. Пять многочасовых выходов за два с половиной месяца, постоянное психологическое напряжение, рутинная работа внутри станции — все это истощило их до такой степени, что любое неверное движение могло стать фатальным. Они не отлынивали от работы, как позже скажет Батурин, они трезво оценивали свои кондиции.
В Центре управления полетами, разумеется, были в ярости. В военизированной структуре отряда космонавтов отказ от выполнения прямого приказа был немыслим. Но наказать экипаж было нечем, да и незачем. Дежуров и Стрекалов не саботировали программу, они предотвратили потенциальную катастрофу. Я уверена, что если бы они, находясь в состоянии крайней степени утомления, все же вышли за борт, последствия могли быть необратимыми. Потеря концентрации, неловкое движение, незамеченная трещина в перчатке скафандра, внезапный скачок давления — и программа «Мир — Шаттл» оказалась бы под угрозой срыва, а международное сотрудничество получило бы тяжелейший удар. Их «нет» было не проявлением трусости, а высочайшим уровнем ответственности перед наукой, страной и коллегами, находившимися рядом.
Жизнь после бунта
История завершилась относительно благополучно. Шаттл «Атлантис» успешно причалил к станции, выполнив главную задачу всей миссии. Дежуров и Стрекалов спокойно доработали свою вахту и седьмого июля 1995 года вернулись на Землю. Их отказ не сорвал программу, а лишь незначительно сдвинул график некоторых операций. Дальнейшие судьбы героев сложились по-разному. Геннадий Стрекалов вскоре покинул отряд космонавтов, видимо, ощутив, что ресурс организма действительно подошел к концу и испытывать судьбу больше не стоит. Владимир Дежуров, напротив, еще не раз поднимался на орбиту, доведя общий счет своих выходов в открытый космос до девяти, а суммарное время пребывания за бортом — до тридцати семи часов. Тот инцидент стал для него не клеймом, а бесценным опытом, научившим четко разделять разумный риск и безрассудство.
Для меня эта история стала настоящим уроком о том, что даже в самых жестких иерархических системах есть место здравому смыслу. Космос не прощает бравады и не терпит геройства ради геройства. Дежуров и Стрекалов не были бунтарями по натуре, они были профессионалами высочайшего класса, которые понимали: цена ошибки на орбите несоизмеримо выше уязвленного самолюбия руководителей полета на Земле. Они знали пределы своих возможностей и сумели вовремя нажать на стоп-кран. В этом, как мне кажется, и заключается подлинное мужество — не в том, чтобы бездумно идти вперед, сжав зубы, а в том, чтобы в критический момент найти в себе силы сказать «нет», сохранив жизни себе и товарищам. Июньский демарш 1995 года остался в анналах мировой космонавтики как единственный случай отказа экипажа выполнять приказ ЦУПа, и я считаю, что этим поступком можно гордиться ничуть не меньше, чем успешными стыковками и рекордами по длительности полетов.