Мне было чуть за двадцать, когда я впервые по-настоящему понял, что такое страх. Не тот липкий страх под обстрелом, к которому со временем привыкаешь, а холодное, отрезвляющее осознание: ты один, вокруг тебя десять матёрых уголовников, и в твоей планшетке лежат документы, превращающие их жизнь в тюремный срок. Стоит им только захотеть — и от тебя не останется даже воспоминания. Но именно в тот момент, вопреки инстинктам, я осознал и кое-что гораздо более важное: истинная власть не имеет никакого отношения к звёздам на погонах.
В историю штрафных подразделений Великой Отечественной войны меня привела не романтика подвига и не наказание за проступок. Полковник из 4-го отдела вызвал меня и без обиняков объяснил диспозицию: командовать штрафниками отправляют лучших офицеров. Я отказался сразу и наотрез. Тогда он посмотрел на меня спокойно, почти по-отечески, и уточнил, что выбора у меня, в сущности, нет. Либо я прибуду в 274-ю отдельную штрафную роту как командир, либо как рядовой штрафник. Такая вот своеобразная логика военного времени, в которой, как ни странно, не было ни капли жестокости — только холодный расчёт.
Позже, когда я уже принял это назначение, бывший сокурсник, уже хлебнувший лиха в похожей должности, попытался меня подбодрить: двойной оклад, повышенная выслуга, ничего страшного. Я слушал его и думал о том, что «ничего страшного» — это, пожалуй, самое неудачное описание того мира, в который мне предстояло окунуться. Мира, где твои погоны не значат почти ничего.
Пёстрый контингент: от опоздавших до убийц
Когда я впервые увидел своих подопечных, меня поразила даже не их угрюмая сосредоточенность, а невероятная пестрота судеб. Рядом с профессиональными налётчиками и грабителями стояли люди, чья вина перед советским государством заключалась в двадцати минутах опоздания на завод. В 1942 году система не делала различий: засыпал, не услышал будильник, задержался на минуту — и вот ты уже не рабочий оборонного предприятия, а штрафник, искупающий вину кровью. Об этом впоследствии много писал и говорил Ефим Гольбрайх, добровольно перешедший в штрафное подразделение, — он вспоминал, как рядом с ним воевали и закоренелые уголовники, и люди, чьё единственное преступление состояло в трагической бытовой невнимательности.
Но особое место в моей памяти заняла ростовская банда. Около десяти человек, профессиональные преступники, для которых закон был не более чем досадной помехой. Моя задача выглядела до абсурдного простой: сопроводить их из лагеря под Азовом до колонны, от которой они отстали. Несколько километров пути, лейтенант и десяток бандитов. На бумаге — рутинная операция. В реальности — прогулка по лезвию ножа.
Вся проблема заключалась в моём планшете. Там лежали личные дела, приговоры, все документы, которые превращали этих людей из безымянных попутчиков в тех, кем они являлись перед лицом государства. Забери они эти бумаги — и они растворятся в хаосе войны, как сахар в кипятке. Я понимал это с первого шага. И они тоже понимали, что я понимаю. Это создавало между нами особое напряжение — молчаливое, почти физически ощутимое, как натянутая струна.
Проверка на прочность: искусство не дрогнуть
Первый тест не заставил себя ждать. Один из бандитов подошёл ко мне почти вплотную, слегка задел ногой планшет и с наигранной небрежностью спросил, не их ли случайно приговоры лежат в сумке. Пауза повисла такая, что, казалось, воздух можно было резать ножом. Я не дрогнул. Не потянулся к планшету, не изменился в лице. «Да нет, ваши со вчерашней командой отправили», — ответил я ровно, словно речь шла о сводке погоды. Уголовник кивнул и отошёл. Только потом, оставшись наедине с собой, я ощутил, как колотится сердце. Это была проверка, и я её прошёл. Но главные испытания ждали впереди.
Очень быстро выяснилось, что мои подопечные не собираются идти пешком. Они объявили, что поедут на речном трамвайчике. На мой резонный вопрос, где они возьмут деньги, последовал лаконичный ответ: «Решим». Я уступил — не из слабости, а потому что приказывать этим людям было бессмысленно, а применить силу невозможно. Мы ждали сутки, и за это время у пассажиров на пристани начали таинственным образом пропадать ценные вещи. Я делал вид, что ничего не замечаю, хотя внутри всё кипело от бессильной ярости. А потом главарь заявил, что хочет провести три дня в Ростове. И я взял с них честное слово.
Со стороны это выглядело как полный абсурд: офицер Красной армии полагается на слово людей, которые только что обчистили попутчиков. Но именно в этом и заключался мой единственный реальный инструмент власти. Я апеллировал не к уставу, не к страху наказания, а к тому кодексу, который существовал у них самих. К их собственным понятиям о чести, какими бы извращёнными они ни казались человеку из обычного мира. И они вернулись. Все до одного.
Правда, за эти три дня они успели украсть форму у полковника, который неосмотрительно пошёл купаться. Хохотали над этим так заразительно, что я запомнил тот смех на всю жизнь. Один из них не явился в срок — и тогда сами бандиты нашли его и избили настолько жестоко, что я хотел вмешаться. Мне коротко и веско объяснили, что это не моё дело. Их внутренний кодекс работал строже любого воинского устава, и я в очередной раз убедился: в этом мире действуют правила, которые мне никогда не понять до конца.
Негласная замена: когда правила пишутся на ходу
Перед уходом из Ростова их провожали родные — матери, жёны, сёстры. Женщины, которые искренне верили, что их мужчины — хорошие люди. И, возможно, в чём-то они были правы. Война вообще имеет свойство размывать границы между добром и злом, делая их почти неразличимыми, как очертания предметов в густом тумане. Стоило нам отойти от города, как один из бандитов объявил, что на фронт не пойдёт. Вместо него пойдёт «новенький» — какой-то человек, прибившийся к группе по дороге. Гаврилов, так его звали, просто молча ушёл. Произошла негласная замена, и я принял её. Никому и никогда об этом не рассказывал — не из страха, а потому что понимал: документы были, человек был, фронт не обеднел. Некоторые вещи на войне решались именно так — не по инструкции, а по совести.
Финал этой истории оказался мрачным и предсказуемым. Когда бандитов распределили по подразделениям, главарь нахамил старшему лейтенанту Фадееву. Тот, недолго думая, ударил его. Обида была запомнена и затаена, как это умеют делать только такие люди. Через какое-то время во время вылазки к немецким позициям кто-то выстрелил Фадееву в спину. Пуля прошла рядом, но лейтенант метнулся в сторону и напоролся на мину. Остался без ноги.
Началось расследование. Штрафников построили, но никто не признался. Следователь уже готовился назначить виноватого наугад — обычная практика в условиях, когда правду найти невозможно, а результат нужен немедленно. И тут один молодой солдат закричал, что всё расскажет, если ему сохранят жизнь. Ему сохранили. Он рассказал. Стрелявшего нашли. Роту выстроили буквой «П», зачитали приговор. Осуждённый попросил только об одном — дать ему закурить. Ему дали папиросу. Затем особист выстрелил ему в висок. Я вспоминаю это без украшений, просто как факт, как часть того мира, в котором провёл несколько месяцев своей жизни.
Правда против мифов: о чём молчат фильмы
Спустя десятилетия историки и ветераны много спорили о том, как на самом деле воевали штрафные подразделения. Ефим Гольбрайх, с которым мы никогда не встречались, но чьи воспоминания я внимательно изучал, посвятил годы развенчиванию мифов, рождённых кинематографом. О знаменитом фильме «Штрафбат» 2004 года он отзывался прямо: актёры хорошие, но ляп на ляпе. Я полностью с ним согласен — художественный образ реальности почти никогда не имеет ничего общего с тем, что переживаешь на самом деле.
Мы расходились с Гольбрайхом в деталях, и это нормально. Он утверждал, что штрафники никогда не стояли в обороне. Я писал, что моя рота почти весь срок провела именно в обороне — просто не было возможности наступать. Оба правы, потому что война была разной в разных местах и в разное время. Воспоминания — это не документ и не приговор. Это то, что пережил конкретный человек в конкретной точке пространства и времени. Мы не противоречили друг другу — мы дополняли картину, которая слишком велика, чтобы уместиться в одном свидетельстве.
И вот что остаётся со мной до сих пор, спустя все эти годы. Молодой офицер без реального рычага власти выстроил отношения с людьми, которые в любой момент могли от него избавиться. Он не пытался их сломить, не апеллировал к уставу, не размахивал оружием. Он нашёл то, что у них было — свой собственный кодекс, своё слово — и обратился именно к нему. Они вернулись. Все, кроме одного, который договорился иначе. Формальная власть на войне — это всего лишь бумага с печатью. Настоящая власть — это то, что люди готовы признать добровольно, глядя тебе в глаза. И иногда бандит держит слово крепче, чем система держит человека. Я не рассуждал об этом вслух — просто запомнил на всю жизнь.