Когда листаешь архивные документы, иногда натыкаешься на вещи, которые заставляют надолго задуматься. Вот карточка военнопленного — обычный, казалось бы, формуляр. Но в графах значатся такие сведения, что невольно проводишь параллели с судьбой целой эпохи: генерал-фельдмаршальское звание, командование группой армий, германское подданство. За этими сухими строками — биография человека, прошедшего через две мировые войны, взлёты, падения и финальное одиночество за тюремной стеной.
В той же карточке перечислены адреса, по которым перемещался узник: внутренняя тюрьма на Лубянке, Бутырка, Лефортово, затем тюрьма № 2 во Владимире. А последняя строка отвечает на вопрос, который обычно задают о каждом человеке: где он похоронен. Ответ — владимирское кладбище. Без имени, без памятника, у самой ограды.
За годы войны в советском плену оказались 376 немецких генералов, но лишь трое из них носили фельдмаршальское звание. Их судьбы сложились по-разному. Фридрих Паулюс дожил до возвращения в Германию и умер уже на дрезденской вилле. Фердинанда Шёрнера выпустили, и он прожил дольше всех гитлеровских военачальников. А вот Эвальд фон Клейст не вернулся — и это при том, что из всей тройки именно его считали наименее похожим на генерала гитлеровского образца.
Мне всегда казалось важным разбираться не только в том, что человек совершил, но и в том, из какой среды он вышел. Судьба Клейста в этом смысле — настоящий узел противоречий.
Аристократ, который не вписался в новый порядок
Клейст был третьим фельдмаршалом в своём роду: до него жезл получали предки, воевавшие ещё против Наполеона. Семейная традиция, казалось бы, предопределяла военную карьеру. Но отец будущего фельдмаршала был доктором философии, знатоком древних языков, руководил гимназией. В семье выбор сына восприняли как неудачное решение — сам Клейст вспоминал об этом много лет спустя, и в его словах слышалась горечь человека, которому пришлось доказывать правильность собственного пути.
Примечательно, что из этой же фамилии вышел Генрих фон Клейст — классик немецкой литературы. Литературный дар, похоже, действительно передавался в этом роду по наследству, хотя сам фельдмаршал вряд ли считал себя писателем.
Больше всего на свете он любил лошадей и говорил, что другой страсти у него в жизни не было. Кавалерист, получивший под команду первую в истории танковую группу, он оставался убеждённым монархистом и даже в вермахте носил погоны кайзеровского образца. Эта деталь говорит о нём больше, чем иные биографические справки: человек жил в одной эпохе, а служил другой.
В 1938 году его выставили из армии во время чистки офицеров старой закалки. Причину он объяснял по-своему: слишком открыто заступался за церковь, а это с новым порядком не сочеталось. Через полтора года, когда готовился удар по Польше, опытный командир снова понадобился. Так начался его путь по фронтам Второй мировой.
Сначала Франция, потом Балканы, а с июня 1941 года — южное направление: Житомир, Умань, киевский котёл, где в плен попали около 650 тысяч красноармейцев. Цифры эти до сих пор вызывают споры, но масштаб трагедии отрицать невозможно.
Дальше были Ростов, Кубань, Кавказ. Фельдмаршальский жезл Клейст получил позже всех остальных немецких военачальников такого ранга — за то, что удержал Кубанскую линию, а затем сумел вывести с Таманского плацдарма через Керченский пролив 260 тысяч человек вместе с артиллерией, техникой и 70 тысячами лошадей. Военная операция, которую до сих пор изучают в академиях, обернулась для него высшей наградой.
Необычная политика на оккупированном Кавказе
На занятой территории Клейст вёл себя не так, как соседи. По его настоянию появилось положение о вспомогательных частях из местных жителей: казаков и горцев в нём записали не в покорённое население, а в союзников, которые воюют наравне с немецкими частями. Для того времени это было почти неслыханно.
Лазейку нашли в расовой теории — народы Кавказа объявили арийцами. Формально это позволяло обходить жёсткие директивы, касавшиеся «неполноценных» народов. Численность национальных формирований в зоне ответственности его войск дошла до 800 тысяч человек. Цифра колоссальная, если вдуматься.
На фельдмаршала писали в Берлин: и рейхскомиссар Украины, и ведомство, набиравшее рабочие руки для немецких заводов, считали, что он срывает им отправку «добровольцев». Эсэсовским чинам, приехавшим в его штаб, Клейст заявил, что расправ на своей территории не потерпит. Для военачальника такого уровня это был рискованный шаг.
В Нальчике по его распоряжению евреев освободили от обязанности носить нашивку со звездой. Горским евреям, коренной кавказской общине, позволили собрать свой совет, который доказывал немцам, что они не евреи, а одно из местных племён. Это была игра на грани фола, попытка спасти людей через бюрократические уловки.
Из Берлина ответили коротко: уничтожить. Клейст затребовал повторную расовую экспертизу, бумаги пошли по инстанциям, а в начале января 1943 года Нальчик заняла Красная армия, и большинство горских евреев уцелело. Случайность ли это? Возможно, но именно такие задержки порой спасали жизни.
Однако портрет благородного солдата портят две вещи. В том же 1942 году фельдмаршалу достался в подарок от Гитлера участок земли с поместьем на 567 тысяч рейхсмарок — так фюрер прикармливал высший генералитет, и Клейст от подарка не отказался. А на следствии всплыли показания командира взвода из 16-й танковой дивизии: летом 1941-го личному составу батареи объявили подписанный Клейстом приказ — комиссаров живыми не брать. Это уже не бюрократия, это приказ, который стоил жизней.
Путь в советский плен
Отставку фельдмаршал получил в марте 1944-го после спора с Гитлером из-за Крыма. Его вызвали в ставку, вручили мечи к рыцарскому кресту и отправили домой. Формально — с почестями, фактически — вычеркнули из действующей армии.
После неудавшегося покушения на фюрера его арестовало гестапо за то, что знал о заговоре и не донёс, но вскоре отпустило. Клейст снова оказался между двух огней: для нацистов он был недостаточно предан, для заговорщиков — слишком пассивен.
Американцы взяли его в баварской деревне, куда фельдмаршал приехал погостить к младшему сыну. Оттуда пленного отправили в Англию и привлекли свидетелем к Нюрнбергскому процессу.
О войне на востоке американские офицеры расспрашивали обоих фельдмаршалов, попавших к союзникам, — и Клейста, и Шёрнера. Шёрнер расписал всё, что помнил. Клейст говорить отказался. Принципиальность или страх? Скорее первое: он никогда не был склонен к публичным откровениям.
Через несколько месяцев он поехал не домой, а в Белград. Югославский суд дал ему 15 лет каторжных работ за злодеяния, которые творили на Балканах подчинённые ему войска: личной вины доказать не смогли, судили за командование. Кассационную жалобу отклонили.
Отбыть срок не дали — Москва потребовала выдачи, потому что главное, в чём его обвиняли, происходило не в Югославии. Весной 1949-го Клейста довезли до Суботицы на севере Югославии, а наутро вывели к венгерской границе и передали советской стороне.
Он протестовал, ссылаясь на Берлинскую декларацию и на то, что за одно и то же дважды не судят. Его не слушали. Ещё в югославской тюрьме фельдмаршал получил открытку от старшего сына, кавалерийского офицера. Из неё он узнал, что сын жив и находится в русском плену. Маленькая весточка, которая, вероятно, давала ему силы держаться.
Суд, на котором он не попросил ни о чём
Следствие тянулось два с лишним года. Протокол обвинения Клейсту перевели вслух. Записано верно, сказал он, но подписи не поставил: требовал, чтобы к делу приложили нюрнбергские бумаги, которые, по его мнению, его и оправдывают.
Дело отправили на доследование, обвинение осталось прежним. Его показания выделялись на фоне остальных. Вместо коротких ответов следователю фельдмаршал писал длинные связные тексты, больше похожие на главы мемуаров, которые он так и не издал. Возможно, это была попытка оставить после себя нечто большее, чем судебный протокол.
Третий том дела состоял из совсем другого материала: снимков разорённых сёл, свидетельских протоколов и актов комиссий, работавших на освобождённой земле. Документы, которые невозможно читать без содрогания.
Закрытое заседание Военной коллегии продолжалось один день. Часть просьб подсудимого суд выполнил: принесли немецкую карту южных областей страны и текст нюрнбергского приговора, зачитали показания двух пленных генералов, служивших под началом Клейста.
Показания собственных младших офицеров фельдмаршал назвал неправильными, а одного из генералов обвинил в том, что тот говорит о нём из злобы. Он защищался, но как-то отстранённо, будто уже понимал, что исход предрешён.
Цифры в приговоре стояли по одному только Краснодарскому краю. Больше 61 тыс. убитых мирных жителей. Полмиллиона голов угнанного скота. Десятки сожжённых станиц, разрушенные школы и больницы. За этими цифрами — судьбы, которые не вернуть.
Виновным Клейст себя не признал. В последнем слове он повторил, что вёл себя в России как порядочный солдат, и заявил, что предъявлять ему нечего. На вопрос суда, есть ли ходатайства, ответил коротко: ходатайств нет. Ни просьбы о снисхождении, ни попытки разжалобить.
Приговор — 25 лет лагерей с конфискацией имущества. Меньше и не могло быть: смертную казнь в стране к тому времени отменили, заменив её теми же 25 годами, и почти все высокопоставленные немецкие пленные получали ровно такой срок.
Два фельдмаршала — два решения
Шёрнера судили за 10 дней до Клейста и дали ему столько же. На следующий день после приговора он сел писать Сталину прошение о помиловании.
Ответ пришёл через два месяца и оказался почти щедрым: срок урезали до 12 лет 6 месяцев, конфискацию отменили, а годы, проведённые в советском плену с 1945-го, зачли как отбытые. Выходило, что половину наказания он уже отсидел.
Само по себе письмо чуда не гарантировало. Генерал-полковник Рудольф Шмидт отправил такое же прошение через два дня после своего приговора, и оно осталось без ответа. Но Клейст не написал вообще ничего. Гордость? Упрямство? Или осознание, что просить бесполезно?
Пока Шёрнеру резали срок вдвое, коллегия вернулась и к делу Клейста. Решение вышло зеркальное: его признали особо опасным преступником и постановили держать в строгой изоляции. Лагерь заменили тюрьмой на тот же срок, и 70-летнего фельдмаршала отправили во Владимир.
Паулюса судить не стали вовсе: он жил на подмосковных дачах, при нём состояли повар и врач, а после смерти Сталина его отпустили в ГДР, дав дом в Дрездене, машину и адъютанта.
Эриха фон Манштейна, которого обвиняли в том, что он не берёг мирное население и жёг всё подряд при отходе, судил британский трибунал: 18 лет, из которых он отсидел три, а дальше его выпустили, сославшись на здоровье, и вскоре бывший фельдмаршал уже помогал Аденауэру строить бундесвер.
Клейст сидел в камере с метровыми стенами и окном под самым потолком. Из всех фельдмаршалов именно он оказался в самых суровых условиях.
Мундир через год после смерти
Никаких поблажек фельдмаршалу во владимирской тюрьме не полагалось. Умер он за решёткой в 1954 году, на 74-м году жизни. Ни гроба, ни имени над могилой ему не досталось: тело в простыне закопали на Князь-Владимирском кладбище у самой тюремной ограды.
Осенью следующего года в Москву приехал канцлер ФРГ Конрад Аденауэр и добился того, ради чего ехал. Вышел указ о досрочном освобождении немецких пленных, осуждённых за военные преступления, и домой уехали больше 14 тыс. человек.
Клейст не дожил до этого решения меньше года. Судьба распорядилась так, что именно он, не написавший ни одного прошения, оказался единственным из трёх фельдмаршалов, кто навсегда остался в советской земле.
Вместе с живыми Германия попросила вернуть и его. Могилу у тюремной стены вскрыли. Останки фельдмаршала подняли из земли, обрядили в парадный мундир с фельдмаршальскими знаками и отправили на родину. Последняя ирония судьбы: человек, который при жизни не вписывался ни в одну систему, после смерти всё же получил то, чего его лишили, — возвращение домой.