Обычное утро, ставшее началом конца
День 26 марта 1968 года начался для него так же, как и многие другие. Умение просыпаться без будильника, ровно в тот момент, когда это необходимо, врачи считали верным признаком устойчивой психики. Жена Валентина находилась в больнице — давала о себе знать язва, заработанная за годы жизни в суровых условиях Заполярья. С детьми помогала сестра супруги, Мария. Быстро собравшись и пожелав домашним хорошего дня, он отправился на завтрак. Питание для космонавтов было делом строгим, расписанным диетологами до мельчайших деталей — никакой отсебятины, зато полный контроль и норма.
За внешней простотой и рутиной этого утра уже запускался необратимый отсчёт. Никто из окружения, да и он сам, не могли предположить, что до катастрофы остаются ровно сутки. В десять утра он уже находился в Главном штабе ВВС в Москве, где должен был состояться серьёзный разговор с командованием. Слишком многое стояло на кону.
Борьба за право летать
Трагическая гибель Владимира Комарова, которого он лично провожал до герметизации люка в качестве официального дублёра, перечеркнула его лётную карьеру. После этой катастрофы первого космонавта планеты вывели из состава действующих экипажей. Слишком ценным стал символ, слишком высокими оказались политические риски. Ему запретили летать. Однако он надеялся, что этот запрет будет отменён, и шёл в штаб с решимостью отстоять своё право на небо.
В этом заключался главный парадокс его существования после апреля 1961 года. Самый узнаваемый человек Земли практически не имел личного пространства. Однажды он попытался инкогнито съездить к брату в Рязань, впервые самостоятельно сев за руль. Остановился спросить дорогу у милиционера — и ещё до прибытия к пункту назначения весь обком, горком и местная милиция уже знали маршрут его передвижения. Племянница Валентина Вишневская позже с горькой усмешкой вспоминала, как желание просто спокойно навестить родственников обернулось очередной публичной акцией. С того самого момента, как он приземлился на колхозном поле под Саратовом, он перестал принадлежать себе.
В двадцать семь лет он превратился из живого лётчика в монументальный символ. Весь мир знал его открытую улыбку и легендарное «Поехали!». Но символам не положено рисковать, их удел — представлять, а не действовать. За семь лет после исторического полёта он был вынужден принять участие в тысячах приёмов и застолий. Результат не заставил себя ждать — почти девять лишних килограммов. Потом титаническими усилиями удалось восстановить физическую форму, но внутренняя потребность летать не угасала ни на минуту.
Нежданный визит и прощание без слов
Выйдя из штаба, он принял неожиданное для всех решение. Вместо того чтобы вернуться в Звёздный городок, направился в больницу к жене. Валентина была удивлена — она ждала его только завтра, да и сама только что вернулась из операционной. Позже она будет бесконечно прокручивать в памяти тот визит: как долго он сидел рядом, как будто специально тянул время, не мог заставить себя уйти. Будто предчувствовал, что этот разговор — последний.
Их история началась в Оренбурге, который тогда назывался Чкалов. Он учился в лётном училище, и на танцевальном вечере, устроенном для только что выпущенных из карантина наголо бритых курсантов, был сражён наповал. Сияющие карие глаза, длинные косы, скромное голубое платье и невероятная застенчивость — всё это мгновенно покорило его сердце. Она сомневалась, он настаивал. Через два года они поженились, и молодой муж сразу уехал служить в Заполярье. Получив диплом фельдшера, отважная женщина последовала за ним в маленький посёлок Луостари Мурманской области. Там, пробираясь через сугробы в пургу, она родила их первую дочь Лену.
Задолго до того, как весь мир узнал его имя, он уже стал смыслом её жизни. Она знала его настоящего, без глянца и ретуши. «Таких дней и часов, проведённых вместе, было очень мало», — скажет она потом. В тот больничный день он поговорил с хирургом, успокоился, что ничего серьёзного не нашли, и снова вернулся к её постели. Просидел до упора. Уехал только во второй половине дня.
Восемнадцать шагов к свободе
В три часа дня он уже находился в учебном классе аэродрома, получая полётное задание на следующее утро. Наконец-то два самостоятельных вылета на УТИ МиГ-15. Перед ними — один контрольный с инструктором, последний барьер перед тем, как остаться с небом один на один. За две недели до этого он написал фразу, которая была не поэзией, а сухим рапортом: «Нет у меня стремления сильнее, чем летать».
В декабре 1967 года он подал официальный документ, в котором предельно чётко сформулировал свою позицию: «Считаю морально неоправданным находиться на должности заместителя начальника полётно-космической подготовки, не имея возможности летать самому». Аргумент оказался настолько точным и неоспоримым, что ни один из начальников не нашёлся с возражениями. С марта 1968-го ему разрешили подниматься в воздух — пока только с инструктором. За две недели он успел совершить 18 полётов и налетать больше семи часов.
Вечером 26 марта он повозился в гараже с машиной и вернулся домой в отличном настроении. Обнял и расцеловал дочек, пообещал, что мама скоро вернётся из больницы. Лёг спать пораньше. Завтра его ждал девятнадцатый полёт.
Роковое решение и нарушенные приметы
Утро 27 марта началось в 7:40. Настроение было приподнятым, предвкушение полёта переполняло. Он вышел из дома, направился к столовой — и вдруг обнаружил, что забыл пропуск. Пришлось возвращаться. Лётчики — народ суеверный, и товарищи из отряда, делавшие зарядку во дворе, принялись отговаривать: тебя и так пропустят, не возвращайся. Но аэродром был режимным объектом, и самый знаменитый человек на планете не считал себя вправе нарушать установленные правила. Он вернулся.
В 8:35 медицинский осмотр показал полную норму. Через несколько минут — ещё одна проверка, и снова идеальные показатели. В десять утра он уже сидел на переднем сиденье спарки — учебно-тренировочного самолёта УТИ МиГ-15. Инструктора, полковника Серёгина, всё ещё не было. Тот где-то нервно спорил с начальником Центра подготовки генералом Кузнецовым. Вылет задержался на целых 27 минут — для военной авиации это было недопустимо.
В 10 часов 18 минут разрешение на взлёт наконец-то получено. Самолёт оторвался от земли.
Задание было рассчитано на двадцать минут, но из-за задержки экипаж спешил. Уже через одиннадцать минут он вышел на связь: «625-й. Задание в зоне 20 закончил. Прошу разрешения разворот на курс 320». Курс 320 означал путь домой, на аэродром. «625-й. Разрешаю», — ответил руководитель полётов. «625-й понял. Выполняю». Эти слова стали последними.
Тайна, покрытая облаками
Что именно произошло дальше, официально не установлено до сих пор. Член государственной комиссии по расследованию Арсений Миронов позже указывал на целую цепочку роковых обстоятельств: опоздание, вылет в неподходящую погоду, начало пилотажа в облаках — хотя по заданию обязательным условием была хорошая видимость, неподготовленность Серёгина к таким метеоусловиям, общая низкая дисциплина в службе управления полётами. Но существовала и другая, куда более щекотливая проблема: в состав комиссии вошли те же люди, которые могли понести прямую ответственность за произошедшее. Миронов говорил об этом без обиняков: «Если в массы донести, какой беспорядок творился в таком полку, то всех можно пересажать». Расследование затушили, а большая часть материалов остаётся засекреченной по сей день.
На земле о катастрофе не знали ещё несколько минут. Диспетчер по ошибке вёл другой борт, принимая его за самолёт Гагарина. Когда спохватился — 625-й уже не выходил на связь. Подняли вертолёты. Обломки нашли спустя четыре часа в лесу под Киржачом, во Владимирской области. Именно в этих местах когда-то вместе готовились к будущим полётам он и Комаров.
Выяснилось, что один свидетель всё же был. Житель Киржача Виктор Понятов помогал отцу чинить антенну на крыше. Было около половины одиннадцатого, когда из облаков вынырнул самолёт, за которым тянулся огромный парашют, в три раза превышающий размеры самой машины. Затем последовал глухой удар. Отец — бывший офицер НКВД — сказал сыну: «Запомни. Ты ничего не видел и не слышал». Понятов молчал десятилетиями.
28 марта 1968 года по радио зачитали официальное сообщение. Страна узнала о гибели первого космонавта спустя сутки после катастрофы. Останки к тому моменту уже были кремированы. Почему потребовалась такая спешка — не объяснил никто.
Улыбка, в которой больше, чем биография
Он был первым. Не просто первым человеком, преодолевшим земное притяжение, — первым, кто передал оттуда живое, искреннее восхищение. Не технический рапорт, не сухие данные, не формальный отчёт, а неподдельный восторг от того, как выглядит наша планета. Даже не зная наверняка, удастся ли вернуться назад.
Семь лет после легендарного полёта его держали в золотой клетке собственной славы. Не давали рисковать, не давали летать, не давали быть просто лётчиком — тем, кем он был по своей внутренней сути и кем хотел оставаться до конца. Он вырвался в небо в марте 1968-го. Успел сделать восемнадцать полётов, вдохнуть свободу полной грудью. На девятнадцатом не вернулся.
И до сих пор при взгляде на его портреты невозможно не ощущать эту внутреннюю силу — силу человека, который улыбался так, будто знал что-то очень важное о жизни. Что-то, что не вмещается ни в один официальный некролог и что продолжает звучать где-то за пределами слов и времени.