Когда заходит речь о первых неделях войны на территории Советского Союза, воображение чаще всего рисует картины обороны Брестской крепости — упорной, героической, обречённой. Однако за стенами цитадели в те же самые дни разворачивалась другая, не менее страшная история, о которой вспоминают заметно реже. Речь о судьбе самого города Бреста, оказавшегося под пятой оккупантов практически сразу после начала боевых действий.
Меня долгое время не покидало ощущение, что в тени грандиозного символа крепости как-то потерялся масштаб городской трагедии. А ведь уже в июле 1941 года здесь произошла одна из первых массовых «зачисток» на оккупированной территории СССР. Её итог — около четырёх с половиной тысяч уничтоженных жителей. Для города с населением примерно в пятьдесят тысяч человек это означало потерю каждого десятого. К концу войны цифры станут ещё более чудовищными: из пятидесяти тысяч брестчан погибнут сорок тысяч.
Прибытие 307-го батальона и начало планомерного террора
Первую волну организованных расправ в Бресте принято связывать с появлением 307-го резервного полицейского батальона. Это подразделение перебросили на советскую территорию из оккупированной Польши в начале июля 1941 года. Вместе с другими охранно-полицейскими формированиями его включили в арьергард оперативного тыла группы армий «Центр». До этого момента в городе уже действовали отдельные зондеркоманды айнзацгруппы «В» и сотрудники тайной полевой полиции, но их работа носила скорее точечный характер: аресты советского актива, разбор партийных архивов, выявление потенциально опасных лиц. С прибытием резервных полицейских частей террор приобрёл системный, планомерный характер.
Рядовой состав 307-го батальона, сформированного в Любеке, сложно было представить в роли карателей. В основном это были люди среднего возраста, около тридцати лет, многие — ремесленники, далёкие от военной службы и уж точно не похожие на профессиональных убийц. Кто-то поступил в полицейские отряды добровольно, кого-то перевели после ранений, некоторые изначально были непригодны к строевой службе. Они не застали Первую мировую, но в Польше, по меткому выражению одного историка, прошли отличную «практику в вопросах расизма». Именно этот опыт они привезли с собой в Белоруссию.
Здесь мне вспоминается книга американского историка Кристофера Браунинга «Обычные люди». В ней детально разбирается путь 101-го резервного полицейского батальона — подразделения, почти идентичного 307-му. Браунинг исследовал, каким образом ничем не примечательные люди превращаются в хладнокровных садистов. Его выводы, на мой взгляд, применимы и к тем, кто орудовал в Бресте: механизмы дегуманизации, давление коллектива, постепенное привыкание к насилию — всё это работало безотказно.
Споры о том, кто именно санкционировал массовую «зачистку» Бреста, историки ведут до сих пор. Одни указывают на высшего руководителя СС и полиции «Россия-Центр» Эриха фон дем Баха, другие — на командующего полицией порядка Курта Далюге. Сохранилась радиограмма Баха от 8 июля 1941 года, в которой он прямо рекомендовал задействовать 307-й батальон для «зачистки» города. Так или иначе, решение было принято, и механизм массового уничтожения запущен.
Аресты, ложь о «работах в Германии» и первые расстрелы
Массовые казни начались 12 июля 1941 года. Им предшествовала волна арестов, проведённых с опорой на захваченные в Бресте картотеки. Выжившие жители позже рассказывали Чрезвычайной комиссии, что забирали практически всех мужчин — от тринадцатилетних подростков до семидесятилетних стариков. Под удар попала значительная часть городской интеллигенции: врачи, инженеры, адвокаты.
Командир одной из рот 307-го батальона Ханс Альберт Зальцингер в начале шестидесятых годов давал показания в прокуратуре Любека. Он описывал, как его подчинённые забирали из домов евреев мужского пола от шестнадцати до пятидесяти пяти лет. Людям говорили, что их отправят на работы в Германию. По словам Зальцингера, трудностей не возникало — наоборот, многие шли добровольно. Позже, когда потребовалось провести повторную акцию, обман уже не срабатывал: люди начали догадываться о происходящем.
Крепость как место казни и лагерь для военнопленных
Особый цинизм ситуации заключался в том, что одним из мест массовых расстрелов стала сама Брестская крепость. В одном из полуразрушенных фортов оккупанты устроили лагерь для военнопленных. Служащий 307-го батальона Эберхард С. спустя двадцать лет вспоминал, как контролировал рытьё могил. Он рассказывал, что всё происходило «совершенно по-человечески», что они даже шутили с обречёнными. Один из приговорённых — семнадцатилетний юноша — сказал ему: «Мне ведь всего семнадцать, а я уже должен умереть». Эберхард признался, что был взволнован, но успокоил парня: мол, всё случится быстро и расстрел — это не больно.
В июльские дни в Бресте расстреляли около четырёх тысяч евреев и ещё четыреста «русских и белорусов». В сводке о событиях в СССР, которые айнзацгруппы СД регулярно отправляли в Берлин, эти данные зафиксированы с пугающей канцелярской сухостью. Среди погибших были не только евреи, но и высокопоставленные коммунисты, члены их семей, а также семьи командиров Красной армии, находившихся в Брестской крепости, — так называемые «восточники». После освобождения города в 1944 году Чрезвычайная государственная комиссия зафиксировала эти злодеяния, однако расовая специфика брестской резни в документах была сглажена.
Дальнейшая судьба города и его палачей
Увы, при всей чудовищности произошедшего, июльская резня в Бресте оказалась лишь эпизодом в череде злодеяний, которые только набирали обороты. Оставшиеся в городе евреи — в основном старики, женщины и дети — были загнаны в Брестское гетто. В октябре 1942 года около семнадцати тысяч последних узников вывезли в лес у Бронной горы и расстреляли. Этим занимался уже другой «близнец» — 310-й полицейский батальон.
Сам же 307-й батальон пробыл в Бресте всего две недели. Дальше его путь лежал на восток — Бобруйск, Слуцк, Могилёв, Минск, Смоленск, Калуга. За годы войны эти «обычные люди» оставили кровавый след в сотнях карательных операций. Массовые казни стали для них настолько будничным делом, что спустя двадцать лет многие с трудом вспоминали подробности случившегося в Бресте.
Впрочем, опасаться им было нечего. В марте 1971 года земельный суд Любека прекратил уголовное преследование военных преступников. Формулировка поражает: суд посчитал, что злодеяния не представляли собой умышленного убийства. Их квалифицировали как «содействие в умышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах». А поскольку сроки давности истекли, подсудимые были полностью освобождены от ответственности. Такая вот послевоенная реальность.