Когда я пытаюсь мысленно восстановить ту цепочку событий, которая привела к коренному перелому в военной истории двадцатого века, мой взгляд неизменно упирается в один кадровый росчерк. Решение, принятое старым кавалеристом Будённым, отправило в бескрайние монгольские степи человека, чье имя тогда еще не гремело в сводках. Это был не легендарный полководец, а всего лишь инспектор, получивший задание проверить боеспособность корпуса под командованием комдива Фекленко. Никто не мог предположить, что спустя несколько недель этот проверяющий сам займет место проверяемого, а сама поездка станет точкой бифуркации, разделившей жизнь будущего маршала Победы на «до» и «после». Однако меня куда больше интригует не личность самого Жукова, а тот безжалостный и одновременно эффективный механизм, с помощью которого Сталин распределял шансы на возвышение, требуя за них немыслимую плату.
Меня всегда поражало, насколько превратно порой воспринимается начало того конфликта. В массовом сознании оно часто выглядит как некая одномоментная провокация, но реальность была куда сложнее и страшнее. Это была самая настоящая ползучая война. Начиная с января 1939 года граница между Монгольской Народной Республикой и марионеточным государством Маньчжоу-Го превратилась в кровоточащую рану. Японские отряды с методичностью, достойной иного применения, прощупывали оборону: обстреливали наряды, вторгались на сопредельную территорию. Апогеем этого садистского тестирования на прочность стала ночь на 8 мая, когда была предпринята попытка захватить остров на реке Халхин-Гол. Ее отбили, но уже 11 мая последовал куда более дерзкий кавалерийский рейд вглубь монгольской земли на пятнадцать километров. Справились и с ним, хотя и с огромным трудом. А 14 мая японцы зашли уже с воздуха, заняв господствующую высоту Дунгур-Обо, и на следующий день подтянули туда пехоту и бронетехнику. Это было уже не просто нащупывание границ дозволенного, а планомерное обозначение линии, за которую противник намеревался зайти без малейшего наказания.
Москва, связанная с Улан-Батором протоколом о взаимопомощи, отреагировала на удивление оперативно. Уже 17 мая части 57-го особого стрелкового корпуса начали выдвижение в зону конфликта, и к 22 мая японцев удалось отбросить обратно. На крошечном степном пятачке завязался тугой узел противостояния, где нашим бойцам приходилось сдерживать численно превосходящего противника. Когда 28 мая японцы попытались взять советско-монгольскую группировку в кольцо и отрезать от переправы, ситуация висела на волоске. Лишь отчаянная контратака следующего дня позволила восстановить шаткое равновесие. И именно в этот момент Сталин произнес фразу, которая стала красной чертой для всех: границы Монголии будут защищать «как свои собственные». Сказанное вслух слово вождя означало, что обратного пути нет ни для кого.
ПревьюПревьюНебесная мясорубка: цена мастерства
Если на земле в июне наступило относительное затишье, то небо над Халхин-Голом превратилось в настоящий ад, через который наши военно-воздушные силы прошли путь от катастрофы к триумфу. Первый сбитый самолет-разведчик Р-5, потерянный 22 мая, стал лишь горьким предвестником грядущей бойни, где счет скоро пошел на эскадрильи. Я до сих пор с содроганием вспоминаю детали разгрома 1-й эскадрильи 22-го истребительного полка 27 мая. У комэска майора Куцевалова отказал двигатель, еще четыре машины даже не смогли подняться в воздух по той же причине, а из оставшейся четверки двое пилотов погибли в воздушном бою, один был ранен. Следующий день принес еще более страшные вести: почти вся 4-я эскадрилья того же полка перестала существовать. Из десяти летчиков пятеро были убиты или пропали без вести, трое получили ранения. Это был шок.
Причин у этого кошмара было две, и обе крайне неприятные для самооценки. Первая — это суровая техническая реальность. Наш основной истребитель, юркий биплан И-15, безнадежно проигрывал японскому моноплану Ki-27 по всем ключевым характеристикам. Статистика одного только боя 22 июня, когда из сорока девяти поднятых в воздух «пятнадцатых» не вернулось тринадцать, то есть почти каждый четвертый, звучала как приговор. На фоне этого потери И-16 — всего одна машина из тринадцати — говорили сами за себя. Вторая причина была связана с людьми: в первых эскадрильях катастрофически не хватало пилотов, имевших реальный боевой опыт. Именно поэтому в начале июня в Монголию срочно перебросили группу из сорока восьми человек во главе с замначальника ВВС Яковом Смушкевичем. Шестнадцать из них были Героями Советского Союза, прошедшими ад Испании и Китая. Их рассадили по частям как инструкторов прямо в боевой обстановке. И вот тут я заметил одну неожиданную вещь, о которой обычно говорят мельком: летчики без опыта осваивали науку выживания в небе с поразительной скоростью. Это разрушает миф о полной беспомощности довоенной летной подготовки в СССР.
К концу июня маятник качнулся в другую сторону. За одну лишь неделю ожесточенных боев с 22 по 28 июня японцы потеряли около девяноста машин, в то время как наши потери составили тридцать восемь. Утром 27 июня японская авиация еще смогла нанести внезапный удар по аэродромам, уничтожив девятнадцать наших самолетов ценой пяти своих, но это был их последний крупный успех. Господство в воздухе начало неумолимо переходить к нам.
Война на два фронта: невидимый резерв
Здесь мне хочется сделать паузу и подсветить деталь, которая в популярных пересказах Халхин-Гола почти всегда остается в тени, но которая кардинально меняет понимание всей картины. Советская военная доктрина конца тридцатых годов строилась на жесткой и невероятно затратной аксиоме: воевать придется одновременно на два фронта — на западе и на востоке. И под эту задачу, вовсе не на бумаге, была выстроена вся работа авиационной промышленности. Пока в 1938 году авиация поддерживала войска у озера Хасан, на западном направлении в полной боевой готовности держалось около двух тысяч самолетов на случай выступления в защиту Чехословакии. В 1939 году, пока в монгольских степях гремели воздушные бои, авиация одновременно обеспечивала ввод войск в Западную Белоруссию и Западную Украину. Это означает, что степная война была лишь одной из двух параллельных операций, пожиравших колоссальные ресурсы.
К середине августа наша группировка в Монголии насчитывала до 558 боевых машин, что вдвое превышало японскую. Среди них был 181 бомбардировщик СБ — та самая ударная сила, которая 20 августа начнет перемалывать японскую оборону. А Япония, увязшая в трясине войны в Китае, нарастить силы уже физически не могла. Лишь в сентябре, перед самым финалом, они подвезли шестьдесят устаревших бипланов, доведя свой парк до 295 машин. И самое главное — им просто неоткуда было взять подготовленных пилотов: их потери оказались невосполнимыми. Итоговый счет воздушной войны — 207 советских самолетов против 162–164 японских — это цифра, которой иногда стыдливо машут, но ее контекст, как я теперь понимаю, совсем не позорный, а наоборот, свидетельствует о способности выдержать гонку на истощение.
Рождение полководца: риск как стиль
Теперь я подхожу к тому сухопутному эпизоду, который, собственно, и выковал из Жукова ту самую легендарную фигуру. 30 мая, еще будучи инспектором, он отправляет в Москву донесение с убийственной характеристикой: комкор Фекленко «мало организован и недостаточно целеустремлён». Это был классический сталинский кадровый прием: написал бумагу с критикой — садись на это место сам и доказывай, что ты лучше. В начале июня Фекленко отозвали, и Жуков принял корпус, взяв начальником штаба комбрига Богданова. Новый штаб немедленно разработал план: упереться обороной за рекой и начать накапливать силы для сокрушительного контрудара. Весь июнь, пока в небе горели самолеты, на земле шла методичная подготовка.
Однако 2 июля все планы пришлось перекраивать на ходу. Японцы нанесли упреждающий удар, форсировали Халхин-Гол и захватили гору Баян-Цаган в сорока километрах от границы. Положение мгновенно стало критическим. И тогда Жуков на свой страх и риск бросил в бой подвижный резерв — 11-ю танковую бригаду комбрига Яковлева вместе с монгольским бронедивизионом. Без поддержки пехоты. По всем уставам это была чистейшая авантюра. Но авантюра, которая сработала. Японцев с горы сбили, плацдарм разгромили. Цена оказалась чудовищной — больше половины бронетехники было потеряно. Сам комбриг Яковлев получил Героя Советского Союза посмертно, погибнув 12 июля. Японское командование, чтобы остановить паническое бегство своих солдат, было вынуждено взорвать единственный понтонный мост через реку. Это была уже не организованная оборона, а агония.
Тишина перед бурей: как усыпили бдительность
К августу обе стороны готовили решающий удар. Японцы планировали начать 24-го числа. Жуков нанес удар на четыре дня раньше, 20-го, и здесь начинается самое интересное — то, что я бы назвала образцовой операцией стратегической маскировки. Подготовка советского наступления велась в режиме строжайшей секретности. Все перемещения войск осуществлялись только ночью. В радиоэфире намеренно велись переговоры о подготовке к зимней обороне и строительстве укреплений. По ночам через мощные звуковые установки на передовой транслировали записи шумов танковых и авиационных моторов. Расчет был прост: японские наблюдатели должны были привыкнуть к ночному шуму и перестать на него реагировать. Когда настоящая лавина техники пошла на исходные позиции, японцы ее просто не услышали. Их бдительность была усыплена самым наглым и элегантным образом.
К началу наступления у Жукова было 57 тысяч бойцов, 542 орудия и миномета, около 500 танков, 385 бронемашин и 515 самолетов. Противостоявшая им японская 6-я армия насчитывала более 75 тысяч человек, 500 орудий и 182 танка. Как видно, по живой силе и артиллерии преимущество было у противника. Но по танкам и самолетам — у нас. И именно это решило исход дела. Схема удара была той самой, которую через год с небольшим вермахт применит в Польше, во Франции и против самого СССР. Главный удар наносила Южная группа Потапова, вспомогательный — Северная группа Алексеенко, а центр под командованием Петрова сковывал противника. В 6:15 утра 20 августа началась артподготовка и авиационный удар, а в 9 часов пехота и танки пошли вперед. Японское командование так и не смогло определить направление главного удара. Их резервы дробили, метались из стороны в сторону, но это не помогало нигде. К 26 августа кольцо окружения замкнулось, а к 31 августа на монгольской территории не осталось ни одного японского солдата. Дрались они с фанатизмом, сдаваться не желали категорически, стояли до последнего патрона в каждом окопе. Именно этим в значительной мере объясняются такие высокие потери у обеих сторон и почти полное отсутствие пленных.
Эхо в Тихом океане: главный стратегический итог
15 сентября 1939 года в Москве было подписано соглашение о прекращении боевых действий. Окончательно линию границы провели только в мае 1942 года, и, надо признать честно, сделали это скорее в пользу Японии: за основу взяли старые японские карты. СССР в тот момент истекал кровью в войне с Германией, и торговаться было не из чего. Эти уступленные участки Монголия смогла вернуть себе только в 1945 году. Но главный итог Халхин-Гола был нанесен не на карту, а врезался в сознание японской военно-политической элиты. Демонстрация того, что Красная армия умеет воевать не числом, а умением — методично, окружениями, танковыми клиньями и массированной авиацией — повернула стратегию Токио на юг. Война с СССР была признана непозволительно дорогой роскошью. Япония пошла на Тихий океан, к Перл-Харбору. А Сталин получил то, что в 1941 году станет поистине бесценным: уверенность в том, что на восточных рубежах можно не держать главные силы. Тыл, который выстоял. Жуков же получил Киевский военный округ, а затем и Генштаб. Старый кавалерист Будённый не прогадал.
