Работа в авиации — это особый мир, сотканный из гула турбин, запаха керосина и сложной иерархии, где каждый винтик, в том числе и человеческий, находится на своем месте. Меня часто спрашивают, как устроена жизнь тех, кто остается на земле, когда самолет уходит в небо. Мой опыт инженера по самолету и двигателю, или, как у нас говорят, «слона», позволяет взглянуть на это изнутри. Вокруг нас всегда кипит жизнь, но главная опора инженера — это авиатехники. У каждой специализации они свои, со своими уникальными прозвищами и судьбами.
В моем ведении находились «слонячьи» техники, отвечающие за двигатели, шасси, системы управления и кондиционирования — всё то, что требует грубой мужской силы и смекалки. Однако параллельно с нами трудились специалисты по электро- и радиооборудованию. В разных аэропортах их называли по-своему: шнурки, рэсосники. Последнее прозвище прижилось лучше всего и звучало почти официально. Аббревиатура РЭСОС расшифровывалась просто — «радио-, электро- и спецоборудование самолетов». В этом не было ничего обидного, ведь в авиационной среде на клички не дуются. Напротив, это подчеркивало принадлежность к касте. Тем более что жизнь постоянно сводила нас вместе в командировках на регламентные работы, если приписные самолеты базировались далеко от дома. Главным вопросом перед вылетом всегда было: «Кто едет от рэсосников?» И если называли знакомые фамилии проверенных ребят, можно было выдохнуть, зная, что сработаемся. Под этим сухим словом часто скрывался куда более широкий спектр человеческих отношений, ведь ничто земное нам не чуждо.
Но какими бы теплыми ни были отношения между разными цехами, настоящая общность складывалась только внутри своей специализации. Я всегда был в курсе забот своих техников. А главной заботой, что уж греха таить, были деньги. Любой техник мечтал поднять ставку, получив более высокий разряд. Это был универсальный ключ к лучшей жизни. Потолком для техника был шестой разряд, но даже получение пятого считалось показателем личного успеха. Существовала четкая граница: техники со средним специальным образованием могли расти до шестого разряда, а механики без диплома упирались в четвертый. Это правило было жестким стимулом учиться и развиваться, и в этом была своя справедливость. Однако из любого правила есть исключения, и одно из них работало со мной в смене в Ворошиловграде.
Феномен золотых рук и горькая несправедливость
Этим исключением был авиамеханик Витя. Природа обделила его габаритами: невысокий, щуплый, но с руками, способными проникнуть в самые немыслимые закоулки самолета. Если нужно было заменить агрегат в месте, куда обычный человек не мог даже заглянуть, посылали Виктора, и он не подводил никогда. Это был настоящий самородок, специалист экстра-класса, но над ним словно висел проклятый стеклянный потолок четвертого разряда. Его друзья, с которыми он начинал, худо-бедно отучились, стали техниками и теперь получали больше, хотя в мастерстве откровенно уступали ему. Это неравенство жгло Витю изнутри. Ситуацию усугубляли подколки товарищей: мол, почему ты валял дурака и не учился, а мы мучились, зато теперь в выигрыше? Витя срывался, обижался, но суть оставалась неизменной: в зарплате он терял ощутимую сумму, а всё, как известно, познается в сравнении.
Мне в связи с этим всегда вспоминалась байка из летного отряда. Два командира экипажей, друзья не разлей вода, прошедшие вместе путь от Ан-2 до Ан-24, получили зарплату за месяц. При одинаковом налете у одного сумма оказалась на рубль с копейками выше. Всего-то рубль! Но бухгалтерия стояла на ушах два дня, выясняя причину расхождения. Вот что значит психология человека в замкнутом коллективе.
Мой же Виктор действовал иначе. Он избрал тактику, сочетающую элементы шантажа и умасливания. Сначала он заявлял, что с четвертым разрядом не обязан делать сложную работу, и отправлял вместо себя Володьку с пятым. Потом наступал период сумасшедшей трудовой отдачи, заканчивавшийся разговорами о том, что, получи он разряд, горы бы свернул. Мне было грех жаловаться на него, и я искренне сочувствовал парню. Но мой начальник, знавший Виктора как облупленного, предупреждал: «Саша, мы дадим ему пятый разряд. Давно пора. Но увидишь: работать лучше он не станет, только капризничать начнет». Так и вышло. Мечта сбылась, разряд дали, но со временем к новоиспеченному технику вернулись заносчивость и высокомерие, основанные на исключительности его пронырливых ручек.
Зов неба и случай, который решает всё
Если зрелые техники грезили о разрядах, то молодежь бредила небом. И это не высокопарная метафора, а чистая правда. В нашем отряде, помимо «кукурузников» Ан-2, базировалось около десятка Ан-24. Это уже настоящая реактивная техника, а в состав экипажа там обязательно входит бортмеханик. А бортмеханик — это небожитель в прямом смысле. Летно-подъемный состав имеет колоссальные преимущества: гораздо более высокую зарплату, увеличенный отпуск и ранний выход на пенсию. Да, ответственность за безопасность полета выше, но в молодости все верят в свою счастливую звезду. Поэтому техники, у которых было всё в порядке со здоровьем, спали и видели, как бы снять промасленную робу и облачиться в летную форму. Важный навык опытного водителя — это предвидеть ситуацию на шаг вперед, что очень близко нашей работе, ведь и в авиации нужно предугадывать отказы техники. Но мест на борту было мало, а желающих — пруд пруди.
Самым «тоскующим» по небу в моей смене был техник Лёха. Хороший парень, мы с ним и в командировки мотались, и отношения у нас сложились самые неформальные. Его разговоры о переходе в бортмеханики были бесконечными, но упирались в стену: решение принималось наверху. Нужно было просто верить и ждать. И случай подвернулся. Году в восемьдесят первом в одном из аэропортов Союза при предполетном осмотре Ан-24 кто-то прокрутил воздушный винт. Эта простейшая операция предусмотрена регламентом, и многие опытные летчики делают это перед тем, как зайти в кабину. Но в тот раз все услышали негромкий перестук в коке винта, будто что-то перекатывалось внутри.
Люди оказались ответственными и, невзирая на то что самолет уже стоял в наряде, решили снять обтекатель втулки винта. Увиденное заставило их замереть: внутри перекатывались обломки шпилек крепления винта к двигателю. Их срезало по неизвестной причине. Оставшиеся шпильки пока держали винт, но где гарантия, что они выдержат взлетные нагрузки? Если бы винт сорвало в полете, последствия могли быть самыми трагическими. Выход был один: немедленно поставить на прикол все Ан-24 в стране и проверить каждый винт. В нашем аэропорту операцию решили провести за одну ночь, и возглавить ее поручили начальнику ОТК. Встал вопрос о стимуле для техников. И тут настал звездный час моего Лёхи. Он подошел и прямо заявил: готов честно вкалывать всю ночь, но пусть его пустят на борт. Видимо, так сложились звезды, что в летном отряде назрела необходимость обновить штат, и торга не случилось. Начальник базы лично пообещал не возражать.
Ночная вахта и сбывшаяся мечта
Наша небольшая бригада ушла в ночное. Работа была не столько физически тяжелой, сколько невероятно хлопотной и ответственной. Утром мы увидели ребят слегка осунувшимися, но живыми и веселыми. Главный итог ночной вахты радовал: ни на одном самолете нашего отряда не было обнаружено того дефекта, что нашли накануне в другом городе. Все затяжки гаек крепления воздушных винтов оказались в идеальной норме. Это был момент профессиональной гордости за свою службу.
Прошло немного времени, и мечта Лёхи сбылась. Его направили переучиваться на бортмеханика. В нашей смене тут же образовалась вакансия, и, разумеется, появились новые мечтатели. У них перед глазами разыгралась эта поучительная история, и почему бы теперь не помечтать им самим? Вскоре я покинул Ворошиловградский аэропорт и не знаю, как сложились их судьбы. Да теперь это уже и не важно. Слишком много лет прошло, и от того аэропорта остались лишь ковыль да осколки фундаментов в диком поле.
А Лёху я однажды все-таки увидел. Ранним промозглым утром в старом аэропорту Жуляны он шел по перрону к своему борту. Бортмеханик всегда приходит первым, чтобы открыть самолет, осмотреть его и заправить. Он шел далековато, и вид у него был суровый, не располагающий к разговорам. Я не стал кричать ему «Здорово, приятель!», а просто проводил его взглядом. В памяти всплыли картинки прошлой жизни, которые нет-нет да напомнят о себе. И на душе стало тепло от того, что хотя бы одна история в этом сложном авиационном мире закончилась хорошо.
Этот эпизод — лишь один из множества, из которых складывалась жизнь на земле, под крылом самолета. Мы не летали, но мы обеспечивали полет. Мы завидовали небожителям, но и у нас была своя гордость — гордость за надежность машин, уходящих в рейс. И хотя многих аэропортов уже нет на карте, память о тех людях, их разрядах, мечтах и золотых руках продолжает жить, напоминая о том, каким был этот мир до того, как поле стало диким.