Порой я задумываюсь о том, как причудливо плетется кружево судьбы, особенно если ты родилась женщиной в эпоху, когда история содрогалась в конвульсиях. Моя история началась не с моего собственного выбора, а с великого события, которое определило жизнь всего государства. Я появилась на свет в семье, тесно связанной с троном, и это родство стало одновременно и благословением, и проклятием. Мой отец, князь Василий Сицкий, был человеком расчетливым, а мать принадлежала к роду, из которого вышла царица. Сама я, Варвара, родилась в год, когда юный Иван Васильевич, впоследствии прозванный Грозным, венчался на царство. Казалось, впереди лишь безоблачное будущее в благочестии и почете, ведь моя родная тетка, Анастасия Романовна, стала первой русской царицей.
В детстве я часто бывала в кремлевских покоях. Анастасия была удивительно светлым человеком: тихая, ласковая, она умела смягчать крутой нрав своего супруга. Я до сих пор помню ощущение тепла от её рук, протягивающих мне сладкий гостинец, и тихий, проникновенный голос, которым она пела псалмы. Это была идиллия, растянувшаяся на несколько лет, пока в 1560 году всё не оборвалось чудовищно и бесповоротно. Царица умерла, и поползли слухи об отраве, подсыпанной боярами. Иван Васильевич, потеряв свою голубицу, словно сорвался с цепи. Началось то, что позже назовут опричниной, и наш мир перевернулся.
Замужество с тенью царя
Когда я достигла возраста невесты, мой хитрый и осторожный отец сделал ставку не на древность рода, а на близость к государю. Выбор пал на Фёдора Басманова. Мой будущий свекор, Алексей Басманов, был одним из архитекторов опричнины, первым, кто поцеловал опричный крест. А сам Фёдор... он был красив той пугающей, неземной красотой, которую не принято было встретить в боярской среде: длинные волосы, бритое вопреки обычаю лицо. В его повадках сквозила та самая женоподобная небрежность, о которой много позже напишут поэты. Брак с племянницей покойной царицы был для Басмановых пропуском в высший круг, скрепляя их с царем пусть и не кровными, но символическими узами.
Наша свадьба, должно быть, была пышной до неприличия, ведь государь благоволил моему жениху. Однако я быстро поняла, что стала женой не храброго воеводы, а тени, скользящей в покоях царя. Иностранные наёмники, служившие при дворе, не стеснялись в выражениях, описывая отношения государя и моего мужа. Они прямо писали о юноше дивной красоты, от которого царь не мог отвести глаз. Слухи о разврате ползли по Москве, и я, молодая жена, не могла их не слышать. Поселили нас в Басманной слободе, в просторных хоромах, расписанных дивными травными узорами, но на резные лавки и окованные серебром сундуки я чаще всего смотрела в одиночестве. Фёдор Алексеевич дома бывал редко. Я вела хозяйство, принимала гостей и рожала детей — сначала Петра, затем Ивана. Это был мой личный фронт, моя битва за осмысленное существование в доме, пропитанном запахом страха и чужой власти.
Я знала, чем занимается мой муж. Вся Москва знала, что Фёдор Басманов — главный царский любимец, без которого Иван Васильевич ни пьёт, ни ест, ни казнит. Именно он объявлял о лишении сана митрополита Филиппа, осмелившегося обличать бесчинства. Именно он после кровавого новгородского погрома привёз домой воз серебряной утвари и парчовых риз, сорванных с икон. Упрекала ли я его? Призывала ли убояться Божьего гнева? Или молчала, как и подобает боярской жене XVI века, понимая, что любое слово может стать смертным приговором? Сейчас мне трудно восстановить те чувства, но думаю, что страх и отвращение сплелись внутри меня в тугой узел, который невозможно было распутать словами.
Крушение опричного дома
Развязка наступила в 1570 году. Грозный, упивавшийся кровью после новгородского разгрома, вдруг заподозрил в измене самых близких. Нашёлся доносчик, обвинивший Басмановых в сговоре с архиепископом Пименом и желании передать Новгород Литве. Это была ложь, но царь Иван был слишком подозрителен, чтобы искать правду. Я помню тот день в мельчайших подробностях. Сенная девушка, прибежавшая с Подола, кричала не своим голосом. Сердце сжалось в ледяной ком, когда я, путаясь в тяжелом шелку, бросилась вниз по лестнице. На мой вопрос она ответила, и от этих слов ноги подкосились: «Басмановская, государыня, Алексея Петровича, седая вся...» На колу у Кремлевской стены качалась голова моего свекра. Это был конец.
Существует красивая и чудовищная легенда, будто царь приказал Фёдору собственноручно убить отца, а затем казнил и его самого за отцеубийство. Эту версию пересказывали историки и поэты, но правда, как это часто бывает, оказалась сложнее и страшнее в своей обыденности. Имени Фёдора нет в царских синодиках — поминальных книгах, куда Грозный записывал имена казнённых для молитв. А вот имя Алексея там есть. Зато сохранилась запись о том, что царь пожертвовал в монастырь сто рублей на помин души Фёдора Басманова. Сумма огромная, вдвое больше обычного вклада. Думаю, это была плата за странную, болезненную привязанность, которую он так и не смог побороть. Мой муж не погиб на плахе, его сослали на Белоозеро, где он и умер в забвении и опале.
Жизнь после всего
Меня сослали на Белоозеро одну, без детей. Малолетних Петра и Ивана отправили на попечение к моим родственникам Захарьиным-Юрьевым. Я не видела их несколько лет, и эта разлука была страшнее любой ссылки. Но когда в 1572 году опричнину официально отменили, а само это слово запретили произносить, опальных начали потихоньку возвращать. Мне тоже вернули часть конфискованного имущества и позволили уехать в родовую вотчину Сицких под Ярославлем. Вернули и детей, подросших и успевших отвыкнуть от матери. Это была встреча с чужими, но родными по крови людьми, и мне предстояло заново учиться быть матерью.
Я не ушла в монастырь, как, вероятно, должна была поступить добродетельная вдова. Я нашла в себе силы жить дальше и постаралась похоронить в памяти те страшные годы, когда была женой опричника. Моим избранником стал князь Иван Константинович Курлятев-Оболенский, воевода, не запятнавший себя опричными зверствами. Он был надежным и крепким человеком, служил на южных рубежах, ходил в походы, защищал Смоленск. В его доме мои сыновья выросли и стали достойными людьми: Пётр стал знаменитым воеводой, а Иван — окольничим, верно служившим царям. Их жизнь, полная битв и политических бурь, оборвалась трагически, но это уже совсем другая история. Иван Константинович умер в 1583 году, и я снова осталась одна, но уже не сломленной, а закаленной всеми пережитыми бурями.
Мой земной путь окончился тихо, в окружении памяти, а не славы. По одним данным, я приняла постриг с именем Степанида и умерла в 1591 году; по другим — прожила гораздо дольше, пережив и Грозного, и Смуту, и ушла лишь в 1624 году. Мой прах упокоился в усыпальнице Новоспасского монастыря в Москве, среди знатных боярских родов. Уже не как жена опального опричника, а как вдова царского любимца и супруга боярина Курлятева. Оглядываясь назад, я понимаю, что путь к величию часто лежит через принятие собственной уязвимости, а не через демонстрацию силы. Я не выбирала эпоху, в которой родилась, но я смогла пройти сквозь её ад, не потеряв себя окончательно, и это, пожалуй, моя единственная и самая важная победа.