Когда речь заходит о Чернобыле, сознание мгновенно подсовывает кадры, ставшие почти архетипическими: панельные многоэтажки, смотрящие пустыми глазницами на заросшие проспекты, ржавеющий остов колеса обозрения в парке аттракционов, детские игрушки, сиротливо лежащие на полу заброшенных садов. До недавнего времени организованный туризм в зону отчуждения процветал, и каждый второй посетитель считал своим долгом выложить в сеть десятки фотографий, фиксирующих эту эстетику упадка. У миллионов людей, никогда там не бывавших, сформировался устойчивый, почти кинематографический образ города-призрака, застывшего в вечности.
Зарастающая деревьями Припять, 2019 годЗарастающая деревьями Припять, 2019 годВстречались, конечно, и материалы иного толка — сухие репортажи о работе станции, о людях, которые продолжают нести там свою вахту. Но вот чего действительно не хватало в общем информационном потоке, так это попытки взглянуть на зону отчуждения как на целостный, сложный организм. Не как на безжизненную радиоактивную пустошь, не как на туристический аттракцион, а как на огромную территорию, где даже спустя почти четыре десятилетия после катастрофы не просто теплится, а кипит весьма специфическая жизнь с участием тысяч специалистов.
Кто эти люди, добровольно приезжающие работать в место, ассоциирующееся с невидимой смертельной опасностью? Зачем давно остановленной атомной станции многотысячный штат сотрудников? Какие процессы идут под немыслимой по размерам стальной аркой нового саркофага? Кто обеспечивает сохранность покинутых городов и деревень? И как вообще устроен быт и административный механизм внутри самой знаменитой зоны отчуждения в мире? Ответы на эти вопросы рисуют картину, которая гораздо сложнее и интереснее привычных штампов о мертвом городе.
Реактор продолжает требовать внимания
В детстве, когда я только узнала об аварии, мое понимание ситуации было предельно упрощенным. Взорвался четвертый энергоблок, людей эвакуировали, вокруг выставили кордоны, а над разрушенным реактором наспех возвели бетонное укрытие. На этом, как мне казалось, история полностью завершилась, превратив станцию в навсегда зараженные руины, куда никогда не ступит нога человека.
Поэтому, если бы кто-то сказал мне тогда, что уже через несколько месяцев после катастрофы Чернобыльская АЭС возобновила выработку электроэнергии, я бы решила, что это какая-то нелепая шутка. Какая работа? Какая энергия? Там же эпицентр радиационного заражения, откуда только что вывезли целый город. А между тем, реальность была именно такова. Уже осенью 1986 года в строй вернулись 1-й и 2-й энергоблоки. Спустя год заработал и 3-й блок, расположенный вплотную к разрушенному, буквально деля с ним одно здание. Это была поразительная по своему драматизму картина: за стеной от действующего реактора находился эпицентр крупнейшей техногенной катастрофы двадцатого века.
Четвертый энергоблок Чернобыльской АЭС после взрываЧетвертый энергоблок Чернобыльской АЭС после взрываВ таком режиме станция продолжала генерировать электричество вплоть до 2000 года. Вокруг нее существовала зона отчуждения, сопоставимая по площади с целым Люксембургом. Примерно такая же по масштабу загрязненная территория находилась и по ту сторону границы, в Белоруссии. Люди оттуда ушли практически полностью, хотя слово «практически» здесь является ключевым, и к нему я еще обязательно вернусь. Пока же отмечу, что персонал станции работал вахтовым методом, добираясь до рабочих мест из специально построенного для атомщиков города Славутича.
Однако все эти годы над станцией висел дамоклов меч окончательного закрытия. Международные организации, включая МАГАТЭ, и западные страны считали ненормальной саму ситуацию, при которой на площадке крупнейшей ядерной аварии продолжают функционировать реакторы того же типа. Да и саркофаг 1986 года задумывался как временная мера. Он не был герметичным, подвергался коррозии и требовал постоянного наблюдения. В итоге Украина согласилась на полную остановку и консервацию, а финансовое бремя строительства нового укрытия взяли на себя западные страны и Россия.
Новое укрытие над 4-м энергоблокомНовое укрытие над 4-м энергоблокомИменно этот процесс консервации сейчас и происходит на площадке. Реакторы остановлены, но вывести из эксплуатации такой объект — задача на порядки более сложная, чем просто нажать кнопку «Стоп». Работы рассчитаны на десятилетия. Но даже после их завершения станция не замрет окончательно. Наступит этап так называемой выдержки, смысл которой заключается в естественном ожидании, пока радиоактивность оборудования и конструкций снизится до приемлемого уровня. Нужно дать самым активным изотопам частично «выгореть», чтобы будущие демонтажные работы стали менее опасными. По текущим планам, этот этап продлится примерно до середины века. Только в 2045–2050 годах можно будет приступить к полномасштабному демонтажу реакторных установок и наиболее «грязного» оборудования.
Но даже тогда история Чернобыльской АЭС не завершится. Разрушенный четвертый энергоблок останется на своем месте как минимум до XXII века, а вероятнее всего и дольше. Сейчас его защищает новый саркофаг, возведенный в 2016 году. Об этой конструкции стоит сказать отдельно. Новый безопасный конфайнмент (НБК) называют самой крупной подвижной конструкцией в мире. И это не фигура речи: гигантскую стальную арку высотой более ста метров собирали на специальной площадке в стороне от станции, а затем медленно надвинули на аварийный блок по рельсовым направляющим.
Новый безопасный конфайнментНовый безопасный конфайнментСамое интересное, что НБК — это вовсе не глухой герметичный саркофаг, как может показаться на фотографиях. Это огромный, напичканный электроникой промышленный комплекс. Внутри него работают люди, перемещаются мостовые краны, функционируют сложные системы вентиляции, мониторинга и радиационного контроля. Если подбирать аналогию, то это не крышка над реактором, а целый завод, построенный вокруг источника опасности для его постепенной ликвидации.
Жизнь там, где ее не ждешь
Однако довольно технических деталей. Гораздо интереснее понять, кто обслуживает все это хозяйство и каким рискам подвергается. Ведь в зоне отчуждения трудятся около 3300 человек — это сопоставимо с персоналом среднего промышленного предприятия. Им нужно где-то жить, отдыхать, питаться, получать медицинскую помощь. Но где, если вокруг лишь бесконечные заброшенные деревни да Припять — самый известный город-призрак планеты, вдохновивший создателей множества книг, фильмов и компьютерных игр?
Припять, 2021 годПрипять, 2021 годНа самом деле Припять вовсе не одинока. Всего в двенадцати километрах южнее находится другой город — Чернобыль, давший название станции. Он гораздо старше и впервые упоминается в летописях еще в XII веке. После аварии эвакуировали оба населенных пункта, но судьба их сложилась по-разному. Припять застыла во времени, превратившись в символ трагедии. А Чернобыль, вопреки расхожему мнению, остался живым. Сегодня это административный центр зоны отчуждения. Именно здесь, сменяя друг друга, живут военные, полицейские, пожарные, специалисты радиационного контроля, работники лесного хозяйства, ученые, строители и обслуживающий персонал многочисленных объектов. Постоянного населения у города нет, но одновременно в нем могут находиться до полутора тысяч человек. Это не жители в привычном смысле — они приезжают на вахту на несколько дней или недель, после чего покидают зону до следующей смены.
Чернобыль, улица СоветскаяЧернобыль, улица СоветскаяОднако главный город для работников зоны — вовсе не Чернобыль. Эту роль играет Славутич, построенный с нуля после аварии примерно в пятидесяти километрах от станции. Это самый обычный, живой и полноценный город с действующими школами, детскими садами, магазинами, поликлиниками и всеми прочими атрибутами мирной жизни. Именно в нем проживает большая часть сотрудников ЧАЭС. Туда же переселили и жителей Припяти, потерявших свой дом весной 1986 года. Раньше сотрудники станции ежедневно отправлялись на работу специальной электричкой, но после событий 2022 года этот маршрут перестал действовать, и дорога до ЧАЭС стала значительно длиннее и сложнее.
СлавутичСлавутичНевидимый враг под контролем
Когда организационная сторона вопроса проясняется, на первый план выходит самый главный момент: насколько безопасна такая работа? Все же речь идет не просто о промышленном объекте, а об эпицентре крупнейшей ядерной аварии в истории. Могу сказать с уверенностью: работа в зоне уже давно перестала быть подвигом ликвидаторов 1986 года. Каждый маршрут, каждая площадка и каждый объект многократно обследованы, а уровень облучения персонала находится под постоянным, неусыпным контролем. Здесь не принято геройствовать, здесь принято скрупулезно соблюдать регламенты.
Это не значит, что радиация в зоне повсюду и она однородна. Вовсе нет. На одних участках фон близок к естественному, и там не встретить никаких аномалий вроде папоротников размером с осину или лосей с четырехметровыми рогами. В других местах радиация остается высокой, но далеко не смертельной, и посещать их можно только в особом режиме. Самый известный такой участок — Рыжий Лес, расположенный рядом со станцией. В 1986 году он принял на себя колоссальную долю радиоактивного выброса, и сосны в нем погибли практически мгновенно, порыжев от полученной дозы.
Рыжий лесРыжий лесЭтот лес до сих пор считается одним из самых радиоактивных мест на Земле, но он скорее исключение, чем правило. Радиация в зоне распределена крайне неравномерно, пятнами, и на большей части территории жизнь оказывается куда менее экстремальной, чем принято думать. И лучшее тому доказательство — люди, которые не просто работают здесь вахтами, а живут десятилетиями.
Упрямство длиною в жизнь
Их называют самоселами. Этот старый термин, уходящий корнями в царские времена, неожиданно обрел вторую жизнь после аварии. Так стали именовать жителей эвакуированных деревень, которые, невзирая на запреты властей, вернулись в родные дома. Во время эвакуации людям говорили, что отселение временное — всего на три месяца. Поэтому многие сельчане уезжали без особого сопротивления, оставляя хозяйство, огороды и пожитки, будучи уверенными, что скоро вернутся.
Однако очень скоро стало очевидно, что отселение — навсегда. И тогда, осенью 1986 года, около трехсот человек нарушили запрет и вновь заняли свои дома. Следующей весной к ним присоединились и другие. Эти люди снова затопили печи, вскопали огороды и начали жить там, откуда их совсем недавно вывозили в спешке. Поначалу государство пыталось бороться с этим явлением, но быстро осознало бесперспективность силовых методов. Выселенные старики раз за разом возвращались обратно. После принятия закона о статусе зоны отчуждения в 1991 году была предпринята еще одна попытка решить проблему, но теперь уже Верховный суд встал на сторону людей, сославшись на конституционное право граждан самостоятельно выбирать место жительства.
Самоселы зоны отчужденияСамоселы зоны отчужденияВ итоге уже в независимой Украине был найден прагматичный и гуманный компромисс. Самоселы получили особый статус и стали исключением из общего правила. Им сохранили пенсии и медицинское обслуживание, дали возможность пользоваться основными государственными услугами. В деревни начали приезжать автолавки, жителям помогали поддерживать колодцы, дороги и связь, их возили на медицинские и дозиметрические обследования. Решение было продиктовано не только милосердием, но и трезвым расчетом. Большинству самоселов было далеко за шестьдесят, и вступать с ними в бесконечную юридическую войну было бессмысленно.
Время постепенно решило эту проблему самостоятельно. Если в конце 1980-х годов в зоне проживало около 1200 самоселов, то сегодня их осталось меньше сотни. И дело здесь вовсе не в радиации, а в естественном ходе времени. Новых жителей в зону не пускают, а поколение людей, вернувшихся после аварии в отчий дом, постепенно уходит. Сегодня все оставшиеся находятся на учете администрации зоны и получают необходимую помощь. Поэтому привычная картина из репортажей про «брошенных стариков, выживающих с керосиновыми лампами среди радиоактивных руин», имеет крайне мало общего с реальностью.
72-летняя Валентина Ивановна до аварии работала в припятской медсанчасти и жила в д. Теремцы. В ней она живет и поныне вместе с дочерью и зятем72-летняя Валентина Ивановна до аварии работала в припятской медсанчасти и жила в д. Теремцы. В ней она живет и поныне вместе с дочерью и зятемИ это, пожалуй, ключевое заблуждение о чернобыльской зоне. Ее представляют заброшенной территорией, диким полем, где лишь ветер гуляет по пустым зданиям. На самом же деле это колоссальный хозяйственный комплекс со своей инфраструктурой, предприятиями, научными отделами, полицией, пожарной охраной и тысячами квалифицированных работников. Жизнь здесь никогда не останавливалась, она просто подчиняется своим, особым правилам и регламентам. И, судя по масштабу задач, будет подчиняться им еще не одно столетие, ведь процесс вывода из эксплуатации таких объектов требует невероятной инженерной выдержки и долгосрочного планирования.
Кстати, если уж зашла речь о долгосрочных последствиях и нестандартных экспериментах, стоит вспомнить, что чернобыльская зона стала гигантской лабораторией для изучения воздействия радиации на живую природу. Но мало кто знает, что похожий эксперимент ученые поставили еще в 1961 году. Причем без всяких аварий — просто взяли и преднамеренно облучили целый лес, чтобы понять, как экосистема реагирует на ионизирующее излучение. Об этом можно прочитать подробнее в материалах по радиационной экологии, где разбираются похожие кейсы.
geoglob.ruЧем закончился эксперимент по облучению леса в США