Вопрос о том, кто именно отдал роковой приказ о казни семьи последнего российского императора, продолжает будоражить умы даже спустя столетие. Архивные лакуны, исчезнувшие протоколы и намеренно запутанные следы делают эту историю похожей на детектив, в котором недостаёт ключевых страниц. Однако если отойти от строгих юридических формулировок и попытаться взглянуть на ситуацию глазами современников, картина начинает приобретать пугающую ясность.
Многие исследователи сходятся во мнении, что без ведома центральной власти столь радикальное решение вряд ли могло быть принято. И хотя официальные инстанции до сих пор не нашли документа, который бы прямо указывал на инициативу Ленина или Свердлова, косвенные свидетельства выстраиваются в довольно убедительную цепочку. Мне всегда казалось странным, что при таком уровне партийной дисциплины, какая существовала в 1918 году, местные органы могли бы пойти на шаг такого масштаба, не получив одобрения сверху.
Телеграмма, которая меняет всё
Сохранившееся послание Зиновьева от 16 июля 1918 года — пожалуй, самый весомый аргумент в пользу версии о московском следе. В нём говорится о некоем «условленном с Филипповым суде», который «не терпит отлагательства». Под псевдонимом «товарищ Филипп» скрывался не кто иной, как Филипп Голощёкин — один из руководителей уральских большевиков, незадолго до этого побывавший в Москве.
Само существование этой телеграммы говорит о многом. Зачем было запрашивать мнение центра, если решение уже принято на месте? Логичнее предположить, что уральцы хотели получить окончательное подтверждение либо, наоборот, добиться того, чтобы Москва взяла на себя ответственность. Тот факт, что ответная телеграмма не найдена, ничего не доказывает: в партии, где конспирация была возведена в абсолют, важные указания часто передавались устно или уничтожались сразу после прочтения. Достаточно вспомнить ленинские пометки «архисекретно», «шифром», «копий не снимать», чтобы понять, как работала эта система.
Меня особенно зацепила история, которую приводит Эдвард Радзинский, — рассказ охранника Ленина Алексея Акимова. Уже в 1950-х годах, будучи пожилым человеком, он вспоминал, как передавал срочную телеграмму с подтверждением уральского решения. По его словам, ради секретности ему даже пришлось забрать у телеграфиста копию отправленного сообщения, за что Ленин потом отчитал его за излишнюю грубость. Конечно, к таким свидетельствам нужно относиться осторожно, но слишком уж точно этот рассказ совпадает с сохранившейся телеграммой Зиновьева. Вряд ли простой охранник мог выдумать такие детали, если бы не был свидетелем реальных событий.
Суд или казнь: эвфемизм, ставший приговором
Формулировка «условленный с Филипповым суд» вызывает споры до сих пор. Одни считают, что речь шла о настоящем показательном процессе над бывшим императором, другие — что это был зашифрованный приказ о расстреле. Лично я склоняюсь ко второму варианту. Слишком уж странно было бы готовить судебное разбирательство в городе, который вот-вот могли захватить белые. Да и никаких следов подготовки такого процесса в архивах не обнаружено.
Важно помнить, что Голощёкин вернулся из Москвы 12 июля 1918 года, и буквально в тот же день Уралсовет принял решение о расстреле. Совпадение? Вряд ли. На следующий день в журнале переговоров кремлёвской станции появилась запись о требовании Свердлова связаться с Белобородовым — одним из главных действующих лиц этой драмы. А ещё через день Ленин подписал декрет о конфискации имущества императорской семьи, словно их уже не было в живых.
Если бы уральские большевики действительно действовали самовольно, их наверняка ждало бы серьёзное наказание. В большевистской среде за неподчинение центру карали быстро и жестоко. Вспомним хотя бы расстрел командира 15-й стрелковой дивизии Юрия Гузарского в январе 1919 года — человека с дореволюционным стажем и реальными заслугами перед новой властью. А тут — ни выговора, ни порицания. Напротив, все участники екатеринбургских событий продолжили карьеру, получили повышения. Это ли не доказательство того, что они выполняли приказ, а не импровизировали?
Московский след и искусство конспирации
История с адмиралом Колчаком, расстрелянным в Иркутске в феврале 1920 года, — почти точная копия екатеринбургского сценария. Иркутский военревком официально взял ответственность на себя, но позже выяснилось, что решение принималось в Москве, а местные власти лишь исполнили директиву. После этого был разыгран целый спектакль с запросами и телеграммами, чтобы убедить западных дипломатов в самостоятельности региональных органов. Похоже, это была отработанная технология: центр отдаёт приказ, а видимость самодеятельности создаёт алиби.
На фотографии — главные организаторы казни царской семьи, члены Президиума Уралсовета: Николай Толмачёв, Александр Белобородов, Георгий Сафаров и Филипп Голощёкин. Их лица не выражают ни сомнений, ни страха. Они знали, что действуют в рамках большого плана, одобренного на самом верху.
Мне кажется, именно эта уверенность и является главным доказательством. Люди, которые вот-вот должны были бежать из обречённого города, не стали бы брать на себя такую ответственность без гарантий поддержки. Они слишком хорошо понимали, что их ждёт, если Москва решит от них откреститься.
Почему Москва скрывала свою роль
Ленин прекрасно знал историю Французской революции и понимал, как важно для имиджа новой власти не выглядеть палачом. Казнь царя, да ещё вместе с женой и детьми, могла навсегда испортить отношения с европейскими державами, с которыми в тот момент велись переговоры. Гораздо удобнее было представить всё как инициативу местных властей, вынужденных действовать в условиях военной угрозы.
Эта изощрённость, с которой заметались следы, говорит о полном осознании преступности содеянного. Иначе зачем было столько усилий по сокрытию документов, уничтожению переписки и созданию ложных версий? Если бы большевики считали расстрел царской семьи законным и справедливым актом, они бы не стеснялись открыто заявить о своей роли.
Но история не терпит сослагательного наклонения. Мы можем лишь анализировать то, что осталось, и делать выводы. И выводы эти, увы, неутешительны. Слишком много совпадений, слишком много странных умолчаний, слишком много людей, которые знали правду, но унесли её с собой.
Юрий Гузарский — ещё один пример того, как в большевистской системе карали за неподчинение. Его расстреляли за конфликт с Реввоенсоветом, несмотря на заслуги. А уральские «самоуправцы» не понесли даже символического наказания. Это ли не лучшее доказательство того, что они действовали не по своей воле?
В конечном счёте, вопрос о степени вины Ленина и Свердлова остаётся открытым лишь формально. Для тех, кто готов видеть логику событий, а не только отсутствующие документы, ответ очевиден. Слишком уж многое указывает на то, что трагедия в Ипатьевском доме была не спонтанным решением местных властей, а тщательно спланированной операцией, в которой каждый знал свою роль.