История, о которой пойдёт речь, внешне напоминает сюжет шпионского романа: высокопоставленный чекист инсценирует собственную гибель, меняет документы и пытается раствориться на просторах огромной страны. Однако за внешней канвой скрывается не столько авантюрный побег, сколько цепочка роковых просчётов, бытовых обстоятельств и человеческих зависимостей, которые в итоге привели к закономерному финалу.
Центральный персонаж этой драмы — Александр Успенский, человек, ещё накануне исчезновения занимавший пост руководителя НКВД Украинской ССР. Его положение, связи и профессиональный опыт, казалось бы, давали ему больше шансов на успешное бегство, чем кому-либо другому. На деле же вышло иначе: продержаться удалось лишь несколько месяцев, а дальше всё рассыпалось из-за обстоятельств, которые трудно было предугадать заранее.
Человек, которого не существовало
Утром 15 ноября 1938 года в вагоне поезда, следовавшего из Киева в Курск, находился пассажир с паспортом на имя Ивана Лаврентьевича Шмашковского. Документы были в полном порядке, внешность не вызывала вопросов, поведение — самое заурядное. Вот только настоящего Ивана Шмашковского в этом вагоне не было. Под чужим именем ехал человек, которого уже через несколько часов объявят во всесоюзный розыск.
Накануне этот человек оставил предсмертную записку и ушёл к Днепру. Тело, несмотря на все усилия, найти не удалось, и это обстоятельство сразу же насторожило Москву. Приказ о розыске был отдан лично Берией, и формулировки не оставляли сомнений: пропавшего следовало найти любой ценой.
Мне кажется важным сразу обозначить один момент: в этой истории легко увлечься политической интригой и борьбой внутри наркомата, но настоящие причины провала беглеца лежат в иной плоскости. Они связаны с двумя фигурами, которые обычно остаются на периферии внимания. Одна из них — перебежчик Генрих Люшков, вторая — женщина по имени Лариса Матсон. Именно эти двое, каждый по-своему, определили судьбу Успенского.
Машина, пожирающая своих
Чтобы понять мотивы беглеца, стоит вернуться на год назад. Летом 1937 года по решению Политбюро в стране развернулась кампания, которую принято называть «Великой чисткой». Масштаб репрессий был колоссальным, а Успенский находился в самом центре этой машины. Он был человеком Ежова, долго и преданно служил ведомству и прекрасно понимал, как устроен механизм уничтожения людей изнутри.
Ежов возглавил наркомат в сентябре 1936 года и за короткий срок превратил его в главный инструмент террора. Но у любой масштабной кампании есть неприятная особенность: рано или поздно возникает необходимость назначить ответственных за «перегибы». К середине 1938 года это осознавали все, кто занимал высокие посты в НКВД. Осознавал это и сам Ежов, хотя внешне старался не подавать виду, проводя время в беспробудном пьянстве на подмосковной даче.
Наглядный пример был совсем рядом. Предшественник Ежова на посту наркома, Генрих Ягода, уже был расстрелян — это произошло в марте 1938 года. Судьба бывшего руководителя ведомства не оставляла иллюзий относительно того, что ждёт проигравших в аппаратной борьбе.
Затем в наркомате появился Лаврентий Берия. Его назначение первым заместителем наркома стало для всех недвусмысленным сигналом: Ежов никогда не выбрал бы такого помощника по собственной воле. Очень скоро ни одно распоряжение ведомства не могло быть исполнено без подписи нового зама. Сложилась парадоксальная ситуация: сам нарком вынужден был ходить в соседний кабинет за одобрением собственных решений. Власть стремительно утекала из рук, и приближённые Ежова это прекрасно видели.
В августе 1938 года Ежов собрал на даче тайное совещание. Присутствовали двое: Александр Успенский и глава НКВД Ленинградской области Михаил Литвин. Берия в тот момент ещё занимался кавказскими делами и только готовился к переезду в Москву, но его тень уже нависла над всеми ежовцами.
Разговор, после которого не осталось выбора
О содержании той встречи известно из показаний самого Успенского, данных уже после ареста. К таким документам следует относиться с осторожностью, поэтому я пересказываю эту версию лишь как одну из возможных. Согласно ей, Ежов заявил подчинённым, что необходимо срочно «прятать концы в воду» и в ускоренном порядке завершать следственные дела, чтобы в них невозможно было разобраться. Литвин ответил, что в случае неблагоприятного развития событий застрелится. Условились, что в нужный момент Ежов подаст знак.
Знаком стал телефонный звонок. 12 ноября 1938 года Ежов вызвал Литвина в Москву на «разбор полётов». Тот всё понял, достал табельное оружие и покончил с собой. Через два дня очередь дошла до Успенского. По его словам, Ежов сказал ему убитым голосом, что его вызывают в столицу и дела будут разбирать, а дальше добавил, чтобы тот сам решал, как ему ехать и куда ехать.
Успенский понял всё без лишних пояснений. Он написал записку и ушёл к Днепру. С этого момента началась его жизнь под чужим именем, которая продлится без малого пять месяцев.
Роковая бумага
Старый чекист продумал маршрут, документы, легенду, но совершил ошибку в самом неожиданном месте — в предсмертной записке. Он зачем-то упомянул Генриха Люшкова, бывшего руководителя НКВД на Дальнем Востоке, который в июне 1938 года перешёл границу и оказался в Маньчжурии. Для ведомства это был громкий и чрезвычайно болезненный скандал, а любое упоминание имени перебежчика в Москве воспринималось с особым вниманием.
Я склоняюсь к тому, что имя Люшкова в предсмертных строках прочитали как признание. Если человек, готовый уйти из жизни, вспоминает о перебежчике, значит, ему есть что скрывать. Возможно, именно эта деталь превратила исчезновение Успенского из локального инцидента в дело государственной важности.
Записка сразу вызвала подозрение и у Берии, и у Сталина. Поиски «утопленника» в Днепре не дали никаких результатов, и это лишь усилило ярость вождя. Один ежовец стреляется, второй исчезает в реке, тело не найдено — можно ли вообще доверять таким людям? Судьба Ежова была предрешена: вскоре он лишился поста наркома, а его место занял Берия.
22 ноября Сталин направил Берии записку с требованием поймать Успенского во что бы то ни стало. В ней говорилось, что задета и опозорена честь чекистов, что «мерзавец» на глазах у всех ушёл в подполье и издевается над системой, а поймать его не могут. Терпеть такое положение дел было невозможно.
Пять месяцев свободы
Пока в Москве нарастала истерика, беглец спокойно передвигался по стране. Внутренний паспорт, введённый в СССР в 1932 году, стал главным документом советского человека, а значит, главным щитом для того, кто сумел раздобыть поддельные бумаги. Из Курска Успенский отправился по запутанному маршруту: Архангельск, Калуга, Москва, затем Подмосковье. Везде он оставался незамеченным, и это говорит о том, что документы работали безупречно.
Осел он у Ларисы Матсон, своей давней любовницы. Её муж, тоже чекист, был расстрелян в том же 1938 году, так что бояться этой женщине было уже нечего. Вскоре пара перебралась в Муром, где Лариса получила должность заведующей родильным отделением. На какое-то время жизнь начала налаживаться, но под спокойной поверхностью зрели проблемы.
Успенский нигде не работал, деньги у него закончились, и он полностью оказался на содержании у своей спутницы. Это унизительное положение для человека, ещё недавно распоряжавшегося судьбами тысяч людей, не могло не сказаться на отношениях. В марте 1939 года между ними вспыхнула крупная ссора. Лариса пригрозила сдать его «органам» и выставила за дверь.
Я склоняюсь к простой мысли: пока у него было убежище, Москва со всеми своими поисками не могла его достать. Убежище рухнуло не из-за кремлёвской интриги и не из-за профессиональной работы следователей, а из-за самых обыденных вещей — у мужчины закончились деньги, у женщины закончилось терпение.
Последний отрезок пути
Снова начались бега. Казань, Арзамас, Свердловск — нигде он не задерживался дольше недели. Страх гнал его, как зайца: на кону стояла жизнь, а что творится в застенках, он знал слишком хорошо. Успенский понимал, что пощады не будет, и именно это понимание заставляло его постоянно менять города и адреса.
Искали беглеца долго и упорно, ни на минуту не прекращая поисков. 16 апреля 1939 года в Миассе его разоблачили и арестовали. Люди Берии сработали профессионально: известно, что на след вышли именно через бывшую любовницу Матсон. Одно имя в записке, одна ссора в Муроме — и круг замкнулся.
Арестованного быстро переправили в «особорежимную» Сухановскую тюрьму, где уже несколько дней находился Ежов. С Успенским там поработали, как говорится, на славу, и вскоре он признал себя участником всевозможных заговоров и врагом народа. Тот, кто сам вычищал «скверну», оказался в числе её носителей. На следствии он оговорил и многих бывших товарищей, которых позже расстреляли.
16 января 1940 года его имя оказалось в очередном расстрельном списке, отправленном Берией Сталину. Короткое сталинское «За» решило судьбу всех, кто в нём значился. 26 февраля 1940 года по приговору Военной коллегии Верховного суда Успенского расстреляли.
Вместе с ним была расстреляна и его ни в чём не повинная жена, арестованная сразу после побега мужа. Любовнице Ларисе Матсон повезло больше: она получила восемь лет лагерей и дожила до реабилитации в 1950-х. Жену Успенского посмертно реабилитировали в годы перестройки. Ему самому в этом отказали — ввиду многочисленных преступлений. Посмертно и навсегда.
Почему не получилось исчезнуть
Возвращаясь к главному вопросу, стоит признать: почти пять месяцев он прожил по чужой фамилии, и бумага работала. Подвело другое. Философия его ремесла проста: человека держат не стены, а те, от кого он зависит. Эта простая мысль годами работала на него, а в ноябре 1938 года сработала против.
Фальшивую фамилию можно сменить за один вечер. А от зависимости от других людей не убежишь ни в Днепр, ни в Муром, ни в Миасс. Именно эта невидимая сеть человеческих связей оказалась прочнее любых стен и надёжнее любых документов.