Существует расхожее представление, будто смерть Екатерины II стала прямым следствием нервного потрясения, пережитого ею из-за неудавшегося обручения любимой внучки Александры Павловны со шведским королём. Я долго воспринимала эту версию как нечто само собой разумеющееся, пока не начала сопоставлять воспоминания современников и документы той эпохи. Оказалось, что между сентябрьским скандалом во дворце и ноябрьской кончиной императрицы лежит гораздо более сложный отрезок времени, наполненный противоречивыми свидетельствами и неочевидными деталями.
Меня особенно заинтересовало, насколько уверенно можно говорить о двух инсультах, если сама медицина XVIII века не оставила нам точных диагностических заключений. Придворные наблюдали за государыней, фиксировали её состояние, но их оценки оставались лишь впечатлениями, а не врачебными выводами. Попробую восстановить картину событий, опираясь на сохранившиеся записки, и понять, действительно ли судьба великой княжны стала роковым триггером для её бабушки.
Несостоявшийся брак, который потряс двор
Вечером 11 сентября 1796 года по старому стилю всё было готово к торжественной церемонии обручения. Екатерина видела в этом союзе не просто семейное событие, а важный политический шаг: Россия и Швеция, ещё недавно находившиеся в состоянии войны, могли наконец сблизиться. Молодой король Густав IV Адольф прибыл в Петербург вместе со своим дядей, герцогом Сёдерманландским, и, судя по переписке матери Александры, между молодыми людьми возникла взаимная симпатия.
Мария Фёдоровна подробно описывала мужу Павлу, как проходили встречи дочери с королём. Гости рассматривали камеи, готовили материалы для слепков, а Александра и Густав сидели рядом и тихо беседовали. Спустя несколько дней мать предложила королю ускорить свадьбу, чтобы не разлучаться с Александрой на долгие месяцы. Девушка, услышав от Густава предупреждение об опасностях морского пути в Швецию, ответила ему, что рядом с ним всегда будет чувствовать себя в безопасности. Уже обсуждались кольца, место проведения церемонии и бал после неё.
Однако на пути к алтарю встал принципиальный вопрос о вере будущей королевы. Екатерина настаивала на письменной гарантии того, что Александра сохранит православие и сможет свободно совершать свои обряды в Швеции. Густав был готов дать устное обещание не стеснять её свободу совести, но когда дипломат Аркадий Морков принёс ему подготовленный императрицей текст обязательства, король ответил собственной запиской. Он заявил, что уже дал слово чести, и поэтому «всякая другая записка становится всецело излишней». Прямого документального подтверждения о православных обрядах в его ответе не содержалось. Пока молодые люди мечтали о совместной поездке, старшие родственники так и не смогли договориться об условиях, на которых Александра отправится в чужую страну.
Получив ответ короля, Екатерина приняла решение отложить церемонию. Мария Фёдоровна, находившаяся в тот момент рядом с дочерью, писала Павлу, что Александра рыдает, чувствует себя плохо и умоляет не вести её на бал. Мать всё же пыталась уговорить девушку одеться, ведь гости уже собирались, хотя обручения не будет. Екатерина тем временем отправила невестке записку, в которой признавалась, что у неё закружилась голова и она заболела, но при этом не объявляла о разрыве с королём: собрание лишь откладывалось. В следующем послании она снова уверяла Марию Фёдоровну, что дело ещё можно устроить. Переговоры продолжались и в последующие дни, хотя церемония так и не состоялась.
Сентябрьский эпизод: удар или минутная слабость?
Графиня Варвара Головина много лет спустя вспоминала слова Моркова о том, что после отказа короля императрица «имела вид, что ее постиг удар паралича». Эти слова легко принять за свидетельство первого инсульта. Однако та же Головина отмечала, что уже на следующий день Екатерина присутствовала на балу и спокойно разговаривала с Густавом. Позднее, на другом вечере, графиня нашла её бледной и осунувшейся. Они стояли у окна, и императрица говорила о телескопе Гершеля, который обещала показать королю, если тот вернётся. Это значит, что переговоры ещё не казались ей окончательно проваленными.
Фёдор Ростопчин описал ещё одну деталь: услышав ответ Густава, Екатерина несколько минут не могла произнести ни слова, пока камердинер Захар Зотов не подал ей воды. В следующие шесть недель Ростопчин не замечал явных перемен в её здоровье. Головина, напротив, вспоминала, что императрица стала реже принимать внука Александра с супругой и больше времени проводила в своих комнатах. Оба свидетельства отражают лишь субъективные наблюдения придворных, а не результаты врачебного осмотра.
Меня особенно насторожила одна деталь, которая мешает считать сорванное обручение очевидным началом болезни. Во второй записке того самого вечера Екатерина сообщила Марии Фёдоровне, что уже болела «третьего дня», то есть ещё до отказа Густава. Чем именно она болела тогда и было ли это связано с головокружением 11 сентября, записка не объясняет. Впечатление Моркова, переданное Головиной, молчание Екатерины в рассказе Ростопчина и её собственные слова позволяют понять, насколько тяжело она пережила случившееся, но не дают оснований ставить ей диагноз задним числом.
Тем временем императрица продолжала заниматься государственными делами. В письме Фридриху Мельхиору Гримму от 20 октября по старому стилю она объясняла задержку своего ответа письмами из Англии и Персии, рассуждала о вооружениях Пруссии и движении русских войск под командованием Суворова. До её смерти оставалось семнадцать дней. Было у неё и дело, назначенное на следующую неделю. Художница Элизабет Виже-Лебрен показала императрице только что законченный портрет Елизаветы Алексеевны, супруги внука Александра. Екатерина похвалила работу и согласилась сама позировать для портрета. Художница запомнила эту договорённость, потому что встреча уже не состоялась.
За три дня до смерти, по словам Ростопчина, Екатерину мучили колики; на следующий день они прошли, и она не сочла недомогание опасным. Накануне последнего приступа государыня принимала привычное вечернее общество и много разговаривала. Ничто не предвещало трагедии.
Роковое утро и последние часы
Утром 5 ноября по старому стилю Екатерина встала, оделась, выпила кофе и ненадолго зашла в кабинет, а потом отправилась в гардероб. По наблюдению Ростопчина, обычно она не задерживалась там дольше десяти минут. На этот раз прошло более получаса, но императрица так и не вышла. Один камердинер предположил, что она ушла гулять в Эрмитаж. Зотов посмотрел в шкаф: шубы и муфты лежали на месте. Тогда он вошёл в гардероб и нашёл Екатерину на полу без сознания. Глаза у неё были закрыты, лицо побагровело, в горле слышалась хрипота. Слуги с трудом перенесли её в спальню и, не сумев поднять на кровать, уложили на матрас на полу. За врачами послали немедленно.
Прибывший Джон Роджерсон пустил императрице кровь; применяли и «шпанских мух» — тогдашнее средство, раздражавшее кожу. Кровопускание Екатерине было знакомо: когда-то она сама рассказывала Потёмкину, как вместо майской прогулки «пустила кровь, и то лёжа на постели». Но теперь процедуры не возвращали ей сознания, а врачи считали удар смертельным. За сыном Павлом отправили в Гатчину. По дороге к умирающей матери Ростопчин видел на глазах наследника слёзы.
На следующий вечер Роджерсон сообщил Павлу, что конец близок, и в спальню позвали семью. Среди тех, кто стоял возле Екатерины в последние минуты, Ростопчин назвал и Александру. Та самая внучка, чьё обручение готовили в сентябре, теперь прощалась с бабушкой. Екатерина скончалась 6 ноября 1796 года, около десяти часов вечера. Ей было 67 лет.
Медицинская загадка и политические последствия
Современники называли ноябрьский приступ апоплексическим ударом. В сообщении Канцелярии церемониальных дел, опубликованном позднее в историческом сборнике, приведены результаты осмотра тела при бальзамировании: «кровь излилась на мозг с двух сторон». Это основание говорить об инсульте с кровоизлиянием; краткая запись XVIII века не позволяет точнее установить его механизм по современным медицинским правилам. Роджерсон не смог помочь государыне средствами, которыми располагал, а узнать, изменило бы иное лечение исход, невозможно. Ноябрьское кровоизлияние подтверждено осмотром тела; сентябрьский инсульт остаётся предположением придворных. Смертельный приступ нельзя уверенно объяснить переживаниями из-за внучки: Екатерина упоминала о болезни ещё до несостоявшегося обручения, а связь между двумя эпизодами документы не устанавливают.
Пока Екатерина лежала без сознания, при дворе уже менялось соотношение сил. Ростопчин вспоминал, как один из самых влиятельных людей при императрице, Платон Зубов, оказался в одиночестве: прежде окружающие искали его расположения, а теперь он не мог добиться даже стакана воды. Сам Ростопчин послал слугу принести ему питьё. После смерти императрицы перемены коснулись и её собственных распоряжений. Екатерина оставила указание: если умрёт в Петербурге, похоронить её в Невском монастыре. Павел, вступив на престол, распорядился иначе. Мать похоронили в Петропавловском соборе рядом с Петром III, останки которого перенесли туда из Александро-Невского монастыря.
Павел менял армейские порядки и порядок наследования престола; при дворе начались отставки и новые назначения. При этом не каждый служивший Екатерине исчез из дворца. Роджерсон, находившийся у её постели, позже лечил Павла, а затем и Александра I. Через три года, уже при Павле, Александра вышла замуж за австрийского эрцгерцога Иосифа. Екатерина этой свадьбы не увидела. А на лоскутке бумаги, написанном в сентябрьский вечер несостоявшегося обручения, осталось её обещание Марии Фёдоровне: «Завтрашний день пойдет своим порядком».
Я всё больше убеждаюсь, что история последних месяцев Екатерины II — это не просто цепочка драматических совпадений, а сложное переплетение политических амбиций, семейных драм и ограниченных возможностей медицины того времени. Соблазн связать смерть императрицы с неудачей внучки велик, но факты заставляют быть осторожнее в выводах. Возможно, истинная причина её ухода так и останется одной из тех загадок, которые делают историю одновременно трагичной и бесконечно интересной.