Существуют события, которые, однажды произойдя, продолжают отбрасывать тень на десятилетия вперёд. Ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге относится именно к таким. В подвальном помещении дома инженера Ипатьева оборвалась не просто жизнь бывшего императора Николая II, его близких и прислуги — завершилась целая эпоха. Но что происходило потом с теми, кто непосредственно приводил приговор в исполнение? Этот вопрос долгое время оставался в тени, хотя именно он позволяет увидеть, как история обходится с людьми, оказавшимися у самого края её колеса.
Летом 1918 года обстановка на Урале накалялась с каждым днём. Чехословацкий корпус совместно с белыми соединениями стремительно продвигался к Екатеринбургу, и местные большевистские структуры, обладавшие значительной автономией, оказались перед сложным выбором. Император, даже находящийся под арестом, представлял собой мощный символ, способный вдохновить противников революции. Допустить, чтобы он попал в руки наступающих сил, казалось совершенно невозможным. До сих пор историки спорят, насколько самостоятельным было решение Уральского совета и какую роль в нём сыграли столичные власти. Однако очевидно одно: действовали в спешке, и уже через несколько дней после трагедии белые заняли город.
Кто находился в подвале в ту ночь
Когда я начинал разбираться в этой истории, меня поразило, насколько размытыми оказались сведения о непосредственных исполнителях. Точный список участников расстрела не сохранился до наших дней. Известно, что командовал группой Яков Юровский — комендант Дома особого назначения. Рядом с ним находились заместитель Григорий Никулин, военный комиссар Пётр Ермаков, начальник охраны Павел Медведев и чекист Михаил Медведев-Кудрин. Кроме них, в подвале были латышские стрелки, имена которых практически стёрлись из исторической памяти. По разным оценкам, всего в казни участвовало от восьми до двенадцати человек.
Документ, зафиксировавший постановление Екатеринбургского облсовета, сохранился до наших дней как немой свидетель той эпохи. Он не даёт ответов на все вопросы, но подтверждает: механизм был запущен официально, на уровне местной власти.
Яков Юровский: карьерный взлёт и личная драма
Юровский, по имеющимся свидетельствам, первым выстрелил в Николая II. После этого его карьера стремительно пошла вверх. Он получил назначение председателем Уральской губЧК и поселился в роскошном особняке, расположенном всего в трёхстах метрах от места, где произошло убийство. В дальнейшем его профессиональный путь пролегал через Гохран, валютное управление Наркомата иностранных дел, руководство заводом «Красный богатырь» и даже пост директора Политехнического музея.
Однако внешнее благополучие скрывало глубокие внутренние страдания. С молодости Юровский мучился язвой желудка, которая резко обострилась после событий 1918 года. В 1935-м его дочь Римму, занимавшую заметное положение в комсомольской иерархии, арестовали как «врага народа» и отправили в лагерь. Сам он умер в Кремлёвской больнице в августе 1938 года от прободной язвы, испытывая невыносимые боли. Судьба его потомков сложилась трагически: внуки погибли один за другим — в пожаре, в автомобильной аварии и при падении с высоты. Прямая линия рода прервалась.
Пётр Ермаков: от революционного героя до изгоя
Ермаков, по собственным воспоминаниям, застрелил императрицу и доктора Боткина, а затем добивал раненых штыком. В отличие от Юровского, он не смог построить блестящую карьеру — неграмотность оказалась непреодолимым препятствием. Работал в правоохранительных органах, дослужился до инспектора мест заключения, позже стал членом Научного общества при Свердловском музее революции.
В конце жизни он оказался в крайней нужде. Старожилы Свердловска вспоминали, что Ермаков просил милостыню у единственной действовавшей в городе церкви. Умирающего от рака, его поместили в спецбольницу для особо важных пациентов — она располагалась как раз напротив бывшего Ипатьевского дома. Существует история о том, как маршал Жуков на торжественном мероприятии демонстративно отказался пожать ему руку, произнеся: «Я палачам руки не подаю!». Ермаков скончался в мае 1952 года.
Григорий Никулин: благополучие и странное соседство
Никулин, ближайший помощник Юровского, после Гражданской войны занимал должность начальника Московского уголовного розыска. Затем руководил трестом «Мосгаз», заведовал Мосжилотделом, возглавлял Восточную водопроводную станцию. Его неоднократно избирали депутатом Моссовета. Умер он в сентябре 1965 года и был похоронен на Новодевичьем кладбище — самом престижном некрополе страны.
Много лет спустя рядом с его могилой появилось захоронение Бориса Ельцина. Именно Ельцин, будучи руководителем Свердловской области в 1970-е годы, дал разрешение на снос Дома Ипатьева. Это соседство, возникшее на кладбище, кажется почти мистическим совпадением, связывающим разные эпохи одной нитью.
Михаил Медведев-Кудрин и Павел Медведев: две разные судьбы
Медведев-Кудрин, по свидетельствам, первым открыл огонь после объявления приговора. Всю жизнь он проработал в органах госбезопасности, дослужился до полковника НКВД, занимал пост помощника начальника отделения отдела Особоуполномоченного НКВД СССР. До глубокой старости он гордился своим участием в расстреле и даже направлял запрос в архив Свердловского обкома с просьбой официально подтвердить его «непосредственное участие в расстреле бывшего царя». Умер в Москве в 1964 году.
Совсем иначе сложилась участь Павла Медведева, начальника охраны Ипатьевского дома. Отступая с Красной армией из Екатеринбурга, он попал в плен к белым. Скрыв настоящее имя, устроился санитаром в госпиталь. Но зимой 1919 года случайно проговорился медсестре, что «караулил царя». Его арестовали, и в марте того же года он умер в тюремной камере от сыпного тифа, не дождавшись суда.
Степан Ваганов и организаторы: расплата настигала по-разному
Степан Ваганов, по свидетельству Ермакова, «расправился с царевнами». Он не сумел покинуть Екатеринбург до прихода белых и спрятался в подвале одного из домов. Его обнаружили, выволокли на улицу и убили на месте. Эта смерть оказалась быстрой, но не менее жестокой, чем то, что происходило в подвале Ипатьевского дома.
Среди тех, кто принимал решение о казни на более высоком уровне, судьбы также не были благополучными. Александр Белобородов, председатель Уральского облисполкома, подписавший приговор, был расстрелян в 1938 году вместе с женой в годы «Большого террора». Филипп Голощёкин, член Уральского совета, погиб в 1941 году под Куйбышевом. Георгий Сафаров был казнён в 1942 году. Пётр Войков, участвовавший в принятии решения, погиб в 1927 году в Варшаве от руки белоэмигранта Бориса Коверды.
Газетная передовица «Уральского рабочего» с сообщением о расстреле Николая II выглядит сегодня как артефакт из другого мира. Она напоминает, что трагедия подавалась современникам как политическая необходимость, а не как человеческая катастрофа.
Возмездие или стечение обстоятельств?
Когда я размышляю над этими биографиями, меня не покидает ощущение, что история действует по собственным, далеко не всегда понятным законам. Одни исполнители дожили до старости, занимая высокие посты, но потеряли детей и внуков. Другие умерли в нищете и забвении. Третьи погибли почти сразу после содеянного. Многие стали жертвами той самой системы, которой служили, — сталинские репрессии не делали исключений даже для цареубийц.
Можно ли считать это возмездием? Вопрос остаётся открытым. Историки до сих пор не пришли к единому мнению. Но очевидно, что преступление, совершённое в подвале Ипатьевского дома, оставило неизгладимый след в судьбе каждого, кто к нему прикоснулся. Пока одни палачи умирали в почёте, их потомки расплачивались за грехи отцов — как будто сама история выносила свой приговор, не спрашивая согласия.
Эта история заставляет задуматься о природе насилия и ответственности. Каждый из участников той ночи сделал свой выбор, но последствия этого выбора оказались гораздо шире, чем они могли предположить. Судьбы их семей, их собственные жизни стали частью длинной цепи событий, которую невозможно разорвать или переписать.