В пятьдесят один год я просыпалась не с мыслями о новых губерниях или разделах Польши. Первое, что ощущала, — тупую, давящую тяжесть в затылке, словно кто-то всю ночь стягивал голову железным обручем. Мигрени возвращались неделя за неделей, а пышные юбки всё хуже скрывали талию, утратившую былую гибкость. Я не привыкла проигрывать — ни туркам, ни фаворитам, ни собственному телу.
Осенью 1780 года, когда очередной приступ уложил меня в постель до полудня, я вызвала лейб-медика. Высокий сутулый шотландец Иван Самойлович Роджерсон, понизив голос, произнёс: «Ваше величество, если хотите сохранить остроту ума и бодрость духа, придётся кое с чем попрощаться. С ужином. Окончательно». Он знал: я не терплю полумер.
Кофе против полнокровия: почему лейб-медик хватался за голову, глядя на мой завтрак
Пока Зимний дворец ещё спал, в моих покоях теплилась одна свеча. Ровно в шесть утра я садилась за бумаги — Потёмкин называл меня «архиереем» за эту монашескую привычку. Но ни одного указа я не подписывала, пока передо мной не вставал золочёный поднос.
Кофе я варила сама. Не из высокомерия — из брезгливости к чужим рукам и воде не той температуры. В кофейник отправлялось ровно четыреста с лишним граммов свежесмолотого «Мокко» на пять чашек. Жидкость получалась маслянистой, чёрной, горькой до спазма. Слуги, уносившие остатки, с трудом отмывали медную турку от въевшегося осадка.
Роджерсон наблюдал за этим ритуалом с тихим ужасом. В XVIII веке медики верили в гуморальную теорию и учение о «полнокровии» — прообразе современной артериальной гипертензии. Считалось, что если кровь бежит слишком бурно, человека мучают мигрени, жар и тяжесть в висках, а там и до апоплексического удара недалеко. Кофе же, по тогдашним понятиям, был «поджигателем»: горячил кровь, подстёгивал сердцебиение, сушил мозг. В таких количествах — тем более.
Доктор не раз намекал, без особой надежды, что неплохо бы ограничиться одной чашкой. Я молча слушала, кивала, а потом всё равно заваривала утреннюю порцию и пила не спеша, заедая хрустящими гренками из белого хлеба, обжаренными в желтках до золотистой корочки. Этот завтрак императрицы Всероссийской стоил копейки, но каждая чашка варева, проходившего по горлу огненной рекой, была маленьким вызовом лейб-медику и всей тогдашней медицине.
Я перепроверила мемуары и кулинарные записи трижды. Пробовали ли вы кофе, сваренный из такой пропорции зерна на воду? Это не утренний латте и даже не эспрессо. Это густая, почти смолянистая субстанция, от которой сводит скулы. Как мой организм выдерживал такое утро за утром — загадка. Видимо, запас прочности у меня действительно был императорским.
Главный секрет Роджерсона: почему моё меню называли «нищенским»
К обеду я выходила около часа пополудни. Иностранные посланники, впервые допущенные к малой трапезе, ожидали рябчиков под ананасным соусом, стерляди в шампанском, паштетов из гусиной печёнки. Вместо этого перед ними ставили тарелки с томлёной говядиной, солёными огурцами или, в постные дни, отварной курицей и цветной капустой. Главное украшение стола — глубокая миска рубленой квашеной капусты, простой, кисловатой, с хлебным духом. Придворные остряки за глаза называли это «нищенским меню». Мне было всё равно. Я верила Роджерсону больше, чем французским поварам.
Шотландец рассуждал просто: малоподвижная умственная работа в душных кабинетах требует от желудка смирения. Чёрный хлеб грубого помола, постные щи, квашеные овощи — вот что наладит пищеварение и не даст крови застояться. Я следовала предписаниям почти фанатично. Съедала свою порцию говядины с капустой, брала яблоко или горсть вишни — и всё. Никаких вторых перемен, никаких десертов, разве что в исключительных случаях, когда Потёмкин выманивал меня на тайный ужин в Эрмитажных покоях. Впрочем, светлейший князь тоже знал меру.
Современники изумлялись: женщина, владевшая третью Европы, питалась как зажиточная помещица. В своих записках я признавалась: «Люблю простую русскую пищу». Но за этим «люблю» стоял железный расчёт и страх перед возвращением головной боли. Я действительно боялась полнокровия и была готова платить за спокойствие отказом от удовольствия.
- Утро — фунт кофе и гренки.
- День — курица и капуста.
- Вечер — стакан ледяной воды.
Где-то через три дня такое меню назвали бы голоданием, через неделю — медленным угасанием. Но я жила так годами и, говорят, до последних месяцев сохраняла почти фантастическую работоспособность.
Чего это стоило и было ли это эффективно?
Самый болезненный пункт режима наступал после заката. Когда гости разъезжались, а дворец погружался в темноту, я не ужинала. Совсем. Ни крошки. Позволяла себе лишь стакан ледяной воды, иногда с каплей ягодного сока. Два раза в неделю — строгий пост с рыбой и кашей на воде. В остальные дни желудок пел жалобные песни, которые я привыкла не замечать.
Роджерсон мог торжествовать: «полнокровие» отступило. Головные боли стали реже, сознание оставалось ясным даже после многочасовой работы. Но у воздержания есть оборотная сторона. К концу жизни я прибавила в весе — парадокс, который врачи объясняли просто: организм, лишённый регулярного вечернего питания, начинал запасать каждую калорию на чёрный день. Метаболизм замедлялся, жир накапливался. Я, морившая себя голодом, всё равно проиграла битву с лишними килограммами. Ирония судьбы, достойная пера Вольтера.
Помимо веса, была другая цена — психологическая. Каждый пропущенный ужин напоминал: я, властительница миллионов, не властна над собственным телом. Могла присоединить Крым и разгромить османов, но не могла позволить себе ещё один кусок хлеба на ночь. Фрейлины рассказывали, что после утомительных приёмов я иногда задерживалась у буфетной, глядя на сервированные тарелки с канапе и пирожными, — и молча уходила в спальню. Ни слова. Только тишина и шорох юбок. Это была настоящая власть — власть над своими желаниями.
Я снова и снова возвращаюсь к этой картине: середина ночи, огромный пустой дворец, измученная женщина, которая ест глазами остатки чужого ужина и уходит пить холодную воду. Это завораживает и пугает одновременно. Она была готова заплатить такую цену за ясную голову. А вы?
Насколько эффективной была эта диета с точки зрения современной науки? Полнокровие сегодня назвали бы артериальной гипертензией или предынсультным состоянием. Кофеин действительно сужает сосуды и временно повышает давление. Обильное питьё воды, отказ от жирной пищи — это работало интуитивно. А вот вечернее голодание, скорее всего, приносило больше вреда, замедляя обмен веществ. Но иного пути я не знала. Я жила в век, когда медицина опиралась на гуморальную теорию, и выбирала меньшее из двух зол: лучше пустой желудок, чем пульсирующая боль в висках, мешающая думать о государственных делах.
Я всё думаю о том подносе с пятью чашками и о пустом вечернем столе. Цена власти оказалась не в золоте и не в бриллиантах. Она измерялась чашками горького кофе и пропущенными ужинами.
